Глава 4
31 октября, суббота
– И сказал Одиссей: «Заливаешь, Олег». Ну серьёзно. Три раза? Да брось.
Одарив Олега ехидным взглядом, Варламов отправил окурок в урну, рассмеялся и тут же раскатисто закашлялся.
– Хорош дымить, Варлам, задушил, – хмуро пробормотал Свят, сидя на сыром бордюре. – Хоть пока болеешь, не кури своё дерьмо. Сдохнешь же.
Заткни эту пачку себе в зад; она мешает видеть небо.
Оно сегодня было похоже на пластилин, на котором наделали пышных волн.
– Я уже не болею, – хрипло пояснил Артур, когда сумел отдышаться. – Это остаточное.
«Остаточное» не переходит в лай при каждом смехе, дегенерат.
– И сказал Одиссей: «А ведь я говорил!» – ухмыльнувшись, заявил Олег, щелчком пальца сбив с кроссовка огрызок мокрого листа. – Я тебе говорил, Артурио: купи Осельтамивир. Уже поздняк метаться: его надо начинать пить в первые два дня. Дорогой, сука, но зато сразу симптомы слабеют.
Студенты медленно текли из универа в курилку и спустя пару минут так же вальяжно возвращались обратно. В воздухе висела тугая влажность; царил запах подгнивающих листьев.
– Эта курилка может себе позволить держать далеко друг от друга тех, кто курит дерьмо, и тех, кто табак времён Колумба, – рассеянно добавил Петренко. – Продуманный корпус. Повезло нам с Ромычем.
Не «нам», а «вам».
Лучше бы никто не знал, что у Ромы есть сын. Но зав их кафедрой на людях называл его сыном куда чаще, чем наедине.
Куда чаще, чем хотелось бы.
Почти не мёрзнущие сегодня руки Свят по привычке держал в карманах обтрёпанной – но от того даже более любимой – кожаной куртки. Мать твердила, что пора покупать другую; избавляться от старых вещей и заменять их новыми: потому что это помогает «расчищать захламления ауры». Рома же ледяным тоном советовал жене «хоть раз» порасчищать «захламления мыслей».
Но пожалуй, лишь ради того, чтобы хоть один сезон не давать никому денег на шмотьё.
Обычно Роман Алексеевич и Ирина Витальевна в упор не слышали друг друга.
А порой и не говорили – по паре недель.
Нельзя жить с тем, с кем не хочется без оглядки говорить.
Говорить; говорить; говорить.
…В начале беседы он рьяно хотел её переумничать. А ближе к десерту почти превратился в слух.
Нет, положи руки на стол, пожалуйста, чтобы я их видел.
Да, мне интересно про инверсию, очень. Нет, не отводи глаза.
Я по уши в метафорах; в метафорах, Вера.
На следующий день я сравню небо с пластилином.
– …уши долбится! ЕЛИСЕЙ!
Моргнув, он поднял глаза. Артур махал перед его носом пропахшей табаком ладонью. Поморщившись, Свят медленно поднялся на ноги и неуклюже отряхнул брюки сзади.
– На Хэллоуин ведь сегодня идём, если Артурио не подохнет? – небрежно протянул Олег, шутливо ткнув Варламова в плечо. – Впрочем, если подохнет, всё проще. Покатим его на тачанке, как мумию. Ещё не воняет, но уже молчит. Идеально. Его костюм, стало быть, готов, а вот нам ещё надо что-то придумать.
– Да что там делать? – прочистив горло, с досадой отозвался Свят. – Никого не знаем.
Она наверняка останется в общаге, когда все схлынут на эту попойку.
Под желудком что-то дёрнулось и заалело.
– И сказал Одиссей: «Вот уж нет, господа! С незнакомыми я не знакомлюсь!» – бросил Петренко, ухмыльнувшись.
– Тебе костюм не нужен, только уши подкрась фосфором, – вернув Олегу тычок в плечо, посоветовал Варламов. – А царевич задумался о костюме архангела и всё прослушал про твою кудрявую жизнь.
– Всё я слышал, – буркнул Свят, не оборачиваясь. – Физкультурница, три раза. Реально заливаешь. Лучше скажи, сколько абзацев получилось после.
Олег расплылся в улыбке чеширского кота; он умел оценить хороший сарказм. Прозвенел звонок, и они переступили порог университета, оставив курилку за спиной. Впереди маячила сдвоенная пара по криминалистике.
– Caeca est invidia, – прокомментировал Петренко и смиренно замолчал.
Но в его взгляде читалось ехидное: «По крайней мере, у меня в жизни есть что-то интересное». Промолчав, Свят хмуро посмотрел на поручень лестницы и пошёл вверх, держа руки в карманах.
Графоман как всегда зрит в самую грибницу.
Когда-то этот графоман станет матёрым писателем; потому что плюёт на подколы и строчит себе.
Есть же, сука, люди, которым под силу ровным счётом всё.
На парту перед глазами ляпнулся варламовский рюкзак, и Свят осознал, что до кабинета дошагал совершенно незаметно.
– …на тыквы посмотреть, – скрипучим голосом говорил Артур. – В этом году там всё организуют филологи-иностранцы. Чего не пойти? Раз уж мы теперь здесь. На филфаке одни бабы.
В этом году… филологи-иностранцы?
– Сидишь как в танке, ничерта не знаешь, – сурово припечатал Прокурор.
А будет ли она среди них? И что делать, если будет?
Что делать, если на локте, как бешеный собак, висит настырный Измайлович?
– Хорошо, идём, – поспешно вклинился Свят. – Окей.
Надо пойти, а решать уже в прыжке. Это переобувание выглядит не слишком подозрительно?
Сегодня почему-то не хотелось от них отсаживаться, и он остался сидеть слева от Олега. В аудиторию шагнул препод, и несколько подхалимов чинно встали у парт. Криминалист одарил их недоумённым взглядом.
Он явно тоже считал, что так положено делать только в школе.
– Отлично, решено, – понизив голос, подытожил Петренко. – Костюмы предлагаю у меня в общаге слепить. Из говна, палок, буйных фантазий и дырчатых штор. Если разочаруемся на Самайне, поедем в клуб. Суббота.
А если разочаруем, то в библиотеку.
– Ты же с Маришей, так? – Дождавшись кивка, Олег загнул один палец и задержал второй в воздухе. – Артур? Перебрал свои полтора варианта?
– Стопарни, он, может, и не Маришу сегодня будет вертеть, – слащаво пропел Артур. – Не успели переехать, он уже филологам лекции читает. Проникает, так скажем, туда, где язык берёт своё начало.
Договорив, Варламов сдавленно заржал, делая комплимент своей тупорылой шутке, и тут же снова раскашлялся: с надсадным, лающим клёкотом.
Пёс, твою мать. Откуда он…
– Говори убедительно! – приказал Адвокат, толкнув Хозяина в спину.
– Громче, дебил, – прошипел Свят, ударив кулаком по варламовскому предплечью. – Пусть кто-то из баб Измайлович позвонит. Давно она мне на выходных мозг не трахала.
Препод остановил взгляд на их парте и повысил голос. Свят сдержанно уставился на доску, имитируя бурный интерес к криминалистике. В горле догорала перемешанная с испугом злость.
Дебила кусок. Откуда он мог узнать?..
Ведь явно же удочка. Посмотреть на реакцию.
– Ну конечно! – прошептал Адвокат, хлопнув себя по лбу. – Чёрт!
Вчера он наплёл Варламову, что на форточке едет к научруку за материалами для курсовой, а сам уехал с Улановой в кафе. А Артур отправился… в столовую!
– Ты в следующий раз припаркуйся не напротив окон столовой, а прям в столовой, олень! – бодро посоветовал Прокурор. – Или возле пресс-центра на втором этаже! А то слишком мало людей видит, кто к тебе в машину садится!
На «тыквы» они пойдут «смотреть», дьявольские пасти.
Поморщившись, Свят потрепал в пальцах любимый Паркер и угрюмо уставился на доску.
Да; пожалуй, надо будет изучить местные парковки и найти что-то более отдалённое.
– Юра, Алиция попросила все бюсты разнести по местам! – оглушительно заорала Вера, махнув Гайдукевичу рукой. – И скажи там, что Лобач скоро подойдёт треки расставить!
– Бюсты по местам, – пропела Ковалевская, сидя на широком подоконнике актового зала и беспечно болтая ногами. – Руки за голову, лицом к стене. Отлично орёшь. Финальную ещё не хочешь проорать? Морально поддержишь магистрантов.
– Только если ты будешь гроулить бэком, – хмуро бросила Вера.
Майя звонко расхохоталась, запрокинув голову. Закрыв глаза, Вера помассировала веки и виски, но это не помогло. Её зрение было неидеальным, но линзы она носила редко – лишь по особенным случаям. Сегодня был один из таких, и глазам в линзах было кошмарно некомфортно.
Соло. Трижды проклятое соло.
За окном уже стемнело, и в углах зала зажглись светильники-факелы.
Но теплее не стало.
Насколько слабо она волновалась вчера, настолько же кошмарно беспокоилась сегодня. В голову как назло не шёл ни один вариант подходящего выражения лица, которым можно пальнуть по зрителям в случае вокального фиаско. Её сценический путь начался с монолога Гамлета на первом курсе; и лучше бы она и дальше читала со сцены только шекспировские монологи. Вокруг Гамлетов и Офелий хотя бы не бьются оттенки нот.
Одно неловкое движение голосовых связок – и соло надломлено.
О безупречной связи слогов с регистрами речь уже не шла; сейчас она мечтала хотя бы не изуродовать самые важные октавы. Алиция Марковна – пожилая и безмерно бодрая худрук универа, известная под прозвищем «Мальвина» из-за волос цвета лазури, – была уверена в ней на все сто. Ни капли этой уверенности сегодня перенять не получалось. И куда делась горделивая вокальная осанка, что пребывала с ней все репетиции подряд? От копчика к шее то и дело прокатывалась волна колкого ужаса.
Юридические термины лезли в каждую мысль, и виной тому был вовсе не Вильгельм.
– Тебе не пора переодеваться и краситься? – поинтересовалась Майя, по-кошачьи прищурив глаз.
Вера рассеянно кивнула и погладила солнечное сплетение. Сплетение ныло уже час – как едва подцепленная и загнанная только глубже заноза.
Отступать было некуда.
В груди нарастало биение, уровень кислорода в зале понижался, а голосовые связки уже обречённо приобретали глубоко лирическую форму.
То сжимаясь до кубика-рубика, то раздуваясь до стадиона, холл на втором этаже обрушился на голову, как ушат ледяной воды. Не то чтобы он был не готов увидеть разношёрстную толпу костюмов с заключёнными в них людьми. Не то чтобы не сам подписался под этой авантюрой. Но сполна подготовиться к сдаче на растерзание запахам, звукам и картинкам всё же не сумел. Отмахнувшись от щедро политых духами волос Марины, Свят хмуро бросил:
– Поправь рога.
Нашарив глазами зеркало, Петренко послушался и подвинул правее пластиковые рога «а-ля сатир», что росли из художественного беспорядка на голове. Рога были подкрашены фосфором и ему вполне шли.
При нужном освещении они легко могли сойти за настоящие.
Артур нарисовал на лице и шее множество ссадин и ран, а веки выкрасил чёрными тенями, мимикрируя под ещё свежего покойника.
Свят ограничился чёрной мантией поверх белой рубашки, светлой пудрой на лице и каплей красного лака в углу рта. Когда он собирал этот костюм в общаге у Олега, в комнату заглянул математик Рустам Гатауллин. Хмыкнув, он сообщил, что «упыри в моде при любой погоде», и мгновенно испарился: потому что ему было пора «ехать покупать цветы одной из солисток». Лицо Петренко оставалось кислым ещё полчаса – по непонятной причине он смуглого Гатауллина терпеть не мог.
Марина для «звезды» выглядела… достаточно неплохо.
Но всё же недостаточно хорошо для той, чей единственный козырь – внешность.
Обхватив его за талию покрытой блёстками рукой, Марина непрерывно трещала, убедительно превосходя кудрявую физкультурницу Петренко по объёму словарного запаса. Пытаясь унять пульсацию в висках, Свят медленно сканировал взглядом холл. Глаза привычно тормозили при виде девичьих задниц и декольте. Утром он явно поспешил заявить, что они тут «никого не знают». Знакомых рож было больше, чем он ожидал; юристы их специальности будто привалили на Самайн всей толпой.
Без единого исключения.
Вздумай Петренко взять сюда журнал посещений, в нём не набралось бы ни одной «н»-ки.
Конечно; для новосёлов главного корпуса такое масштабное мероприятие – как боевое крещение.
В конце холла был растянут яркий транспарант с надписью «Welcome!» Под ним кишели расфуфыренные филологини. Лицом к ним и спиной к толпе стояла дама в чёрном платье – без плеч, но до пола. Её блестящие светлые волосы были собраны в пышный пучок на затылке, а роль под транспарантом была явно руководящей.
Уланова не мелькнула нигде.
Ужасно захотелось потереть лицо ладонями, но он вовремя вспомнил о вампирской пудре.
Размахивая флаерами с надписями «Happy Halloween» и «Enemies of the Crown, beware», к ним приблизился активный организатор. На его размалёванном лице сияла слащавая улыбка.
– Юристы? – громогласно уточнил он, раздавая флаеры. – Второй сектор. Вдоль тыкв в центре не стоять. Ищите места и садитесь. Можно и на пол.
– Скоро начало? – поинтересовался Петренко, придерживая рог.
– После финального прогона, – ответил парень, махнув в сторону зала. – Остался один танец.
Движение людей по холлу возросло. Сделав несколько шагов, Свят сдвинул брови и остановился: мимо валили эльфы и рыцари. Филологи покинули блокпост у транспаранта и тоже зашагали к двойным дверям. Именно за этими дверями начинался коридор, который вёл к актовому залу.
А значит, эти двери сейчас будут проверяться на резиновость.
К даме в длинном чёрном платье подскочил Гатауллин с букетом розовых цветов.
Видимо, это «одна из солисток».
Её лица не было видно, но она явно говорила что-то занятное: обычно каменная морда математика сияла, как окна в новой части корпуса. Он вырядился в костюм чёрта-метросексуала, а мелкую серьгу в левом ухе заменил на крупный серебряный клык. Солистка в чёрном многозначительно постучала пальцем по запястью, и Гатауллин двинулся к залу, жестами показав ей, что цветы подарит позже.
Какого хрена вообще смотреть туда? К чёрту Гатауллина.
Кому есть дело до личной жизни Гатауллина, когда Улановой так нигде и нет?
– Да что ей здесь делать?! – рявкнул Адвокат, презрительно махнув рукой. – В своих безразмерных рубашках и с курсовой наперевес! Каждому своё!
Сидит, небось, в общаге, читает про Вильгельма.
Горло сдавила липкая досада. Марина трясла его руку, что-то верещала и заливалась смехом. Кто-то наступил ему на ногу. В лицо густо пахнýло парфюмом, вылитым на чью-то ненасытную харю.
Мир давил на череп, как душный вагон.
Свят отступил к стене и стряхнул с локтя руку Марины.
– Что, заяц? Подышать? – угадала она.
Свят медленно покачал головой, не понимая, чего ему хочется больше всего. Послушно оставив его в покое, Измайлович вдруг завизжала и ринулась сквозь толпу в объятия подруг с факультета туризма. Людей в холле стало на порядок меньше: основная их часть уже схлынула в коридор.
– ВЕРА! – отрывисто крикнул кто-то.
Отлипнув от стены, Свят лихорадочно забегал глазами по толпе; если бы не этикет на ушах, он бы, казалось, завертелся, как флюгер. В голову почему-то не приходило, что Вер в университете могут быть десятки. Из коридора заорала песня Адель, которая наверняка и знаменовала финальный прогон. И в ту же секунду солистка Гатауллина обернулась в сторону зала.
Внезапно.
…Внезапно из рук утекает и так редкое для них тепло. Холл за спиной у дамы в чёрном искрит и расплывается. Всё видится будто в режиме замедленной съёмки; ладони… Ладони дрожат.
Где-то тут Марина.
Но он не в силах думать о выводах, которые сделает Марина.
– The-re is a fi-re starting in my heart, – нарастает за спиной глубокий голос Адель.
Дама в чёрном платье поднимает бледную руку и с улыбкой машет тому, кто её звал.
Её. Звали всё-таки её.
Кокетливо поздоровавшись, она подхватывает длинный подол и делает шаг к коридору. Из разреза в платье показывается тонкая лодыжка.
Она в чёрных лодочках, не в кедах. В чёрных лодочках на тонком каблуке.
Каждому её шагу вторит рваный ритм чувственной музыки.
– Fi-nal-ly, I can see you crystal clear…
Тугой чёрный корсет плотно облегает спину и крепко поддерживает грудь. Шнуровка корсета полупрозрачна. Она бежит по линии между рёбрами и ныряет в складки подола. Её бледные плечи и острые ключицы обнажены. Шею обнимает отдельный от платья воротничок. На её правой скуле нарисована маленькая золотистая тыква. Непослушные волосы послушны; они собраны в гладкий высокий пучок. Но почему они не золотые, а такие… светлые?
Ах, вот оно что. Её волосы залиты блёстками.
Они залиты блёстками и похожи на сплав серебра и платины.
– See how I'll leave with every piece of you…
Она поводит плечами, заостряя ключицы, и будто случайно находит в толпе его лицо; под её ресницами пляшут хэллоуинские черти.
Не смотри на меня. Не смотри на меня.
Желудок ухает вниз и разлетается на мелкое крошево где-то у начищенных туфлей.
– …gonna fall, rolling in the deep…
Её веки подчёркнуты серыми тенями и полуприкрыты; радужки видны лишь наполовину. И эта томная, влекущая, до ужаса эротичная прищуренность не даёт желудку подняться с пола и вернуться под солнечное сплетение.
Это ты? Это ты, клетчатая лучница?
Она приоткрывает губы и наконец отводит от него взгляд. Ещё два удара шпильками по кафелю – и Уланова исчезает за стеклянной дверью, обдав его шлейфом сладко-горького парфюма.
Это атлас. Её платье из атласа.
…Мысль была до того глупой, что он испугался за свой разум. Рывком расстегнув верхнюю пуговицу рубашки, он бездумно смотрел, как Марина возвращается от туристических подруг.
– Святуш? – потянув его за рукав, приглушённо позвала она. – Точно не нужно на улицу?
Её голос булькал и проваливался в воздушные ямы; в ушах стучала кровь.
Не называй… меня… Святушей. Я не… Твою мать.
– Пойдём в зал, – хрипло бросил он и нетвёрдо шагнул к двери.
В голове ещё летал пепел от сенсорного взрыва.
В центре зала сверкал круг из огромных тыкв, внутри которых горели свечи. На полу и потолке плясали зловещие тени; на стенах горели импровизированные факелы. Организатор не обманул: сидячих мест было очень мало. Проталкиваясь между людьми, он искал в толпе спину под атласным платьем, не представляя, что будет говорить, когда найдёт…
Но она будто превратилась в летучую мышь и улетела в чёрное окно.
Перед глазами колотилась лишь безликая масса людей, и в горле медленно росла злоба. Кто-то мёртвой хваткой вцепился в его рукав. Судорожно обернувшись, Свят ощутил острое разочарование: это рогатый Петренко тянул его к стене, указывая на несколько мест.
Прогон завершился, но его можно было лишь слышать: сцена пряталась за плотным занавесом. Вдоль занавеса горели тыквы поменьше, которые были куда сильнее похожи на настоящие О’Лантерны.
Где она? За кулисами?
…Выскочить из зала. Ворваться за кулисы, залитые сумраком. Туда едва ли доползают зловещие тени тыквенных свеч. Пол изрезан лучами дальних софитов, а смазанный шум зала приглушён. По паркету цокают тонкие каблуки; шуршит тяжёлый атласный подол. Поймать её взгляд и подойти близко. Так близко, чтобы она послушно отступила. Протянуть ладонь и провести пальцами по её ключицам.
Коснуться губ. Обхватить шею.
В низ живота рванулась горячая волна.
Это просто невероятно. Это была Вера Уланова.
Которая чертила на салфетке классификацию английских архаизмов и грызла куриное бедро на заплёванной общажной кухне. Которая поддерживала разговор на любую тему, подворачивала рукава рубашек, знала о переносах и цитировала котёнка Гава. Которая была не только золотым контуром самых интересных мыслей, но и… охренительно привлекательной, до безумия сексуальной девушкой.
Где твои неглаженые рубашки, Уланова? Протяни мне руку помощи, надень джинсы. Давай поговорим о санкционных интенциях.
Конферансье в белом костюме что-то верещал с края сцены и на фоне бордового занавеса был похож на сметану в борще. Устав нелепо шутить, он набрал воздуха и выкрикнул:
– А открывает вечер нежно-дерзкий «Numb» под аккомпанемент скрипки и пианино!
Половины занавеса поползли в стороны, и на мелкие О’Лантерны опустился сумрак.
Руки тряслись так отчаянно, что пластиковый стаканчик брызгал на грудь водой. Первокурсники сыпались за кулисы, а значит, финальный прогон был завершён.
Вот-вот петь… Вот-вот петь!
Опрокинув в рот полстакана, Вера обтёрла остальной водой шею и уткнулась пальцами в стену, пытаясь удержать равновесие. Хотелось, чтобы в закулисной толпе мелькнула Алиция Марковна; её пряди цвета неба всегда прибавляли сценических сил. Но Мальвина уже заняла своё место в зале.
Она и так вылила на подопечных ведро поддерживающих тирад.
Внутри лёгких было столько воздуха, что голова кружилась от избытка кислорода – и в то же время было совершенно нечем дышать. По бокам мелькали люди, лица, силуэты… Но всё расплывалось.
Всё будто завернулось в туман.
– СЕНЯ, МАСКУ СВОЮ ВЗЯЛ? АНДРЕЙ, СТАНЬ ПРАВЕЕ, ЧТОБЫ НЕ ФОНИЛО!
Там половина университета. Чёрт возьми, нет!.. Я туда не выйду!
– Как тебе удалось с ровной спиной пройти в ту дверь? – прошептала Верность Себе. – Спокойно, милая… Давай повторим слова. Давай отыграем пальцевую распевку… Давай вспомним начало…
В поле зрения возникла рука с чёрной кружевной маской. Кто-то заботливо подал ей последний реквизит. Молча забрав маску, Вера приложила её к лицу и закрепила за ушами. Отчаяние росло; всё это отчаяние придётся взять с собой под свет алых софитов.
Под бездонный взгляд цвета горького шоколада.
– К КЛАВИШАМ МИКРОФОН ПОДТЯНУЛИ?
Вчера она думала, что готова к визиту сюда проклятых юристов, – но этот бешено эстетичный вампиризм окатил ведром колодезной воды. Он был просто восхитителен. Жутко хорош. Ещё более привлекателен, чем за разговором об интенциях.
Хотя казалось, этот Рубикон тогда был пройден.
– СЕНЯ ЗА ТРЕТЬИМ ЗАНАВЕСОМ, ВЕРА И АНДРЕЙ ЗА ВТОРЫМ!
С каким же… страстно-воспалённым изумлением он смотрел. С изумлением, твою-то мать. По рёбрам поднялась злость.
Смотри, не обляпайся. Сегодня подглядывать можно.
Ну наконец-то. Злость. Вместе с ней придёт и смелость. Схватив ещё один стакан воды, она залпом опрокинула его в рот. Суета за кулисами взлетела на запредельный уровень.
– АНДРЕЙ, ВЕРА, ГОТОВЫ? СЕМЁН? НА СЧЁТ ПЯТЬ, РЕБЯТА! УДАЧИ!
…Секунда – и она уже у микрофонной стойки. Бордовый занавес ещё закрыт, но вот-вот расползётся по швам. За плотным атласом кричит конферансье и шелестит зал. Завязки маски кошмарно давят на уши. Сердце ворочается под рёбрами острым комком.
Закрой глаза и пой. Как в середине октября на репетиции.
В середине октября?..
Будто десять лет назад.
– Дыши, – еле слышно просит Интуиция, нежно поглаживая её плечо. – Ты и есть эта песня. Ты и есть это мгновение. Просто будь. Разве настоящие песни поются для слушателей?
– Кто же ещё мог открывать вечер, – прошептал Адвокат, завороженно глядя на сцену. – Теперь мы бы узнали её, будь на ней хоть пять масок…
По залу поплыли аккорды нежного варианта «Numb», и уже через миг её глубокий голос распутал напряжение в груди. Мысли улетучились, растаяли; вытеснились сплошным чувствованием.
– Tired of being what you want me to be… Feeling so faithless, lost under the surface…
Над головой Улановой закружился дискобол, и на зал брызнули медленные пятна золотого и алого цвета. Переливы скрипки были похожи на ласки кого-то родного, но забытого.
– Put under the pressure… of walking in your shoes…
Чёрный атлас переливался подобно небу, усыпанному звёздами, и на фоне его светлая кожа её плеч походила на фарфор. К ней был прикован каждый грёбаный мужской глаз.
– I've… become so numb I can't feel you there… become so tired, so much more aware…
В конце припева Вера стянула маску и отбросила её. Сердце пропустило удар и заныло где-то в коленях. Ему чудилось, что зал сузился до размеров её зрачков; они походили на портал или колодец.
– I’m becoming this – all I want to do… Is be more like me and be less like you…
Он не понимал, сколько прошло времени.
Оно будто взялось идти назад или танцевать вальс на месте.
…Смычок вознёс к потолку последний аккорд; над сценой остались только плавные ноты пианино. И в тот же миг Уланова с грациозностью пантеры подогнула ногу, как делают фламинго, расположила руки на манер стрельбы из лука, на одной ноге обернулась вокруг своей оси – так хлёстко, что чёрный подол взметнулся блестящей волной, – воздела «лук» «стрелой» вверх и «отпустила тетиву», целясь в дискобол над головой. Секунда – и он взорвался снопом золотых… алых… серебряных пятен… Они градом посыпались на сцену… «горящие» тыквы… первые ряды… Это выглядело так ошеломительно; так мощно и зрелищно, что зал буквально взвыл от оваций.
Уланова «отшвырнула лук», раскинула руки и повернулась к толпе. Её лицо сияло страстным и проникновенным; властным, чувственным фурором.
Она была похожа на сгусток энергии; на чёрную лаву.
Свят осознал, что не дышит; ладони холодели колючим пóтом. Так вот что она репетировала на общей кухне… Так вот почему сказала: «Нечего подглядывать. Я пока ещё не на сцене»…
Так вот почему… Так вот…
Портал в мир Хэллоуина зиял дьявольской пастью, а Уланова всё не опускала рук. Плотные, ритмичные аплодисменты никак не стихали.
Она могла бы пробежать по ним, если бы захотела взлететь.
– Нереально эффектно! – проорал Петренко в варламовское ухо.
Но так, что это, сука, услышали просто все.
Артур кивнул, улыбаясь углом рта и громко хлопая. Не замечая съехавших рогов, Петренко разглядывал Веру широко распахнутыми глазами; со смесью восхищения и любопытства. Его губы шевелились: словно он проговаривал то, что позже запишет. При виде их лиц кадык обняла острая злость.
Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались.
Поймав пальцы аккомпаниаторов, Уланова присела в книксене. Рукоплескания стали громче; на противоположной стороне зала кто-то засвистел. К сцене протиснулся Гатауллин со своей тухлой розовой охапкой. Улыбнувшись, Вера наклонилась за букетом, но тяжёлый подол и центральный Джек О’Лантерн мешали ей забрать цветы. Не придумав ничего лучше, она села на край сцены и лениво протянула к Рустаму руки. Сраный Гатауллин взял букет в зубы, обхватил её талию и ловко снял её вниз. Рассмеявшись, Вера достала из его рта цветы и по-светски изящно подала ему руку для поцелуя.
– ЭТО ПИОНЫ! – оглушительно пояснила Марина, пытаясь переорать овации. – ОБОЖАЮ ТАКИЕ ЦВЕТЫ! ПОНИМАЕШЬ?
О, так это пионы. Спасибо, родная. Теперь-то я спокоен.
Ярость полыхала так резво, что уже не давала дышать. Упорхнув в глубь зала с уродом-математиком, Уланова и не взглянула на правоведа-упыря; о существовании упыря она забыла тут же.
И теннисный шарик из крови лупил в виски, как пушечное ядро.
– Подсуетился, – изрёк сидящий спереди кретин в костюме Франкенштейна. – Повёл проверять голосовые связки на пущую прочность.
Его прыщавые собеседники загоготали, заглушив очередную трескотню конферансье.
– Ну он математик от бога, – продолжал мордатый Франкенштейн. – Покажет ей парочку квадратных уравнений. Я бы и сам показал, да хотя бы дискриминант.
Воздух затрещал от нового скрипучего ржача.
Держи свой дискриминант в штанах, собака, или, клянусь, я раздеру тебя пополам.
Гатауллин сейчас где-то за кулисами коснётся спины под чёрным атласом. Проведёт пальцами по её шее. Потянется губами к её полуоткрытым губам. Внутренности скрутило в горящий узел. Закинув руку на плечо Марины, Свят обхватил губами её нижнюю губу.
Как будто это могло помочь.
– Хочешь домой, упырёныш? – как сыночку пропела она после поцелуя. – Давай дождёмся танцев? Ещё несколько номеров посмотрим. А потом потанцуем и поедем.
Конферансье исчез за кулисами, и сцену заполнили барабанщики с крыльями и хвостами.
Сегодня ночь святых, а не ночь сомнительных мутантов, вашу мать.
Эти мысли ужасали; мысли о пальцах Гатауллина на чёрном корсете.
Потанцуем и поедем, да. Ты поскачешь на мне, а я попытаюсь вырезать из головы её взгляд.
Что-то же должно помочь. Что-то должно.
Как же он смотрел… Как смотрел.
А сразу потом целовал свою изумрудную кляксу.
Пусть линзы всё же будут прокляты.
Едва увидев эту девицу модельной внешности в коротком зелёном платье, Вера мгновенно вспомнила её; она поселилась в общаге лишь в этом году. У неё был до невозможности охренительный, удобный рост. Ей по крайней мере не приходилось вечно смотреть на всех снизу вверх.
Это то ещё удовольствие.
– Да и к чёрту их, – поспешно заявила Верность Себе. – Главное, что ты справилась. Справилась! Спела и «выстрелила» в пять раз лучше, чем на любой из репетиций.
Теперь бы ещё вытащить мокрую ладонь из смертельной хватки Рустама.
Отгрохотали уже почти все номера, а он всё втискивал её в жёсткий стул рядом со своим, изредка отпуская сальные шутки в адрес магистрантов.
– Сейчас будут танцы, так? – Хриплый голос Рустама был чересчур безальтернативным.
Слушай, Гатауллин. Ты пригодился, не спорю.
Упырю было полезно посмотреть на этот букет.
Но сними уже с меня хомут, реинкарнация Шавеля.
В Рустаме явственно ощущался агрессивный манипулятор и буйный псих, неспособный понимать и тем более учитывать чувства других.
Что бы он ни старался демонстрировать вместо.
– Да, – сухо отозвалась Вера, повернувшись к нему. – Танец магистрантов закрывает шоу-программу и открывает тематическую дискотеку. Можно будет танцевать.
Гатауллин вроде бы смотрел открыто, но его улыбка была слишком хищной.
Собрав богатый урожай оваций, магистранты потянулись за кулисы, и зал заполнили нежные аккорды Ника Кейва. Танцпол, как пылесос, втягивал в себя всё больше разноцветных людей.
– Не можно, а нужно, – явно рассчитывая на эффект от пионов, вальяжно бросил Рустам.
Серебряный клык в его ухе конвульсивно закачался. Спасаясь от двуличного чёрта-метросексуала, Вера уныло покосилась вправо, машинально пересчитала эльфов-первокурсников и внезапно остолбенела. Покачиваясь в подобии танца с облепившей его изумрудной кляксой, упырь не отрываясь смотрел в их с Гатауллиным сторону; вызывающе и презрительно. Так, словно был готов напасть, но испытывал брезгливость.
Да какого же чёрта? Упырь считал, что ему можно всё, если он скопировал морду с обложки журнала?
– Рустам, идём танцевать! – громко распорядилась Вера.
Вскочив, она потянула математика за руку. Тот подчинился, плотоядно сверкнув глазами. Один чёрт знал, чем это всё было чревато.
– Рисковать так рисковать, – решительно отрезала Верность Себе.
Верность же Другим была в священном ужасе ещё с начала вечера.
Подхватив подол, Вера приблизилась к упырю и кляксе, откинулась на гатауллинское предплечье и обвила рукой его шею. Из глаз Елисеенко полетели надменные стрелы. Его руки на талии кляксы напряглись. Казалось, воздух вокруг раскалился. Сердце заходилось испуганными ударами.
Нет, рано пугаться. Рано.
В голове полыхал ведьминский огонь.
– Наклонишь меня? – крикнула Вера в ухо Гатауллина.
Обалдев от смены атмосферы, Рустам ловко опрокинул её на свою руку. Спина выгнулась, как луковая тетива. Мир кувыркнулся и засиял перевёрнутой рампой. Ладонь Рустама тряслась от напряжения. Его лицо склонилось к её шее… ХЛОП!
Вздрогнув, Вера выпрямилась и огляделась. Тяжёлая дверь актового зала подрагивала. Изумрудная клякса что-то кричала Насте Шацкой, указывая безупречной ладонью на выход.
Вампир исчез.
– Легковоспламеняющееся, – заключила Интуиция, изучая план эвакуации сердца из грудной клетки. – Не чиркать пионами поблизости.
– Он выбежал, поссорившись с кляксой, – буркнула раскрасневшаяся Верность Себе, смущённо поправляя корсет.
– Нет! – уверенно громыхнула Интуиция. – Он выбежал из-за тебя!
Тело затопило внезапное бессилие.
Хватит на сегодня лицемерных выходок, пожалуй.
Даже если продолжают лицемерить решительно все, кто-то должен остановиться первым.
– Я не хочу больше танцевать, – пробормотала я, не заботясь, слышит ли меня Рустам.
– Почему? – гаркнул он мне в ухо; его чёрный взгляд сверкнул раздражением.
Разбежавшись, спрыгни со скалы.
– Ноги на каблуках болят, – сухо отозвалась я. – И мутит. Я выйду.
– Останься! – заявил он, и в его голосе проскользнула сталь. – Мы только начали!
Его пальцы сомкнулись на моём запястье, и тонкая кожа заныла. Злости уже было нужно очень мало.
Видит Джек О’Лантерн, ей было нужно мало. Стоило всего лишь поднести к тыкве свечу.
– МЕНЯ СЕЙЧАС СТОШНИТ! – крикнула я, ударив по смуглой руке. – ПРЯМО НА ТЕБЯ! ЯСНО?!
В лице Рустама мелькнула ошарашенная ярость, и он на миг замешкался, ослабив хватку. Рывком выжав руку из его ладони, я начала быстро протискиваться к выходу. Интуиция вела именно туда.
И спорить с ней значило снова быть кем-то вместо себя.
Толкнув тяжёлую дверь актового зала, я вышла, ударив по косяку атласными волнами подола. Крики и голоса остались позади. Уши окутала блаженная тишина. Сделав несколько звонких шагов, я нерешительно обернулась. Единственным источником света здесь были фонари, что касались окон снаружи. В дальнем конце коридора у подоконника мелькнула чёрная мантия с белым рубашечным пятном в центре. Сердце остановилось и закрутилось волчком.
Не раздумывай. Иди. Неважно, что ты скажешь.
Усмирив дрожь в коленках, я подхватила подол и зашагала к окну. Стук шпилек по паркету будто забивал в виски гвозди. Нервы походили на струны. Остановившись в пяти шагах, я замерла, внезапно растеряв всю волю, что вытолкнула из актового зала и пригнала сюда. Вампир молчал. Я молчала. Секунды нашпиговывали виски острой тишиной.
– Ты восхитительно пела, – наконец проговорил Свят.
Его голос звучал так хрипло и умоляюще, что струны нервов почти лопнули.
– Спасибо. Эта песня… великолепна.
– Это ты великолепна, – еле слышно произнёс он.
Желудок поддел какой-то ледяной крюк, а лицо бросило в жар.
Свят сделал шаг вперёд и уставился на мой кулак, что комкал складки подола.
– Я не думал, что… – еле слышно начал он и замолчал.
Поддавшись непонятному порыву, я сделала шаг навстречу и протянула к нему ладонь.
Как он протянул свою на кухне.
Словно вспомнив то же, он несколько секунд рассматривал мою руку и наконец еле ощутимо коснулся её. Его рука была тёплой и влажной. Это наивное касание пустило по позвоночнику острую липучку.
Стоп, это просто… ладонь. Это просто пальцы. Это просто…
Повернув мою руку ладонью вверх, он погладил венки на запястье; по его челюсти забегали желваки. В голове глухо застучала кровь; желудок озяб и задрожал. Прикрыв глаза, Свят поднёс моё запястье ко рту и коснулся его губами. Отстранившись, он с шумом втянул воздух и вновь жадно прижал губы к моей руке. Его дыхание было горячим, а губы – слегка шершавыми. По запястью пробежал его язык, и в низу живота взревела горячая волна. Не успев усмирить полоумные ощущения, я сдавленно простонала. Этот стон был до того страстным и беспомощным, что казалось, он расплавил коридор.
И теперь тот стекал с моего тела.
Зрачки Свята расширились; в его глазах вспыхнуло такое безумное желание, что я едва не потеряла разум. Покачнувшись, он сделал ко мне ещё шаг и крепче сжал мою руку; в кожу впились широкие ногти, которые я недавно рисовала.
…Дверь актового зала ударила по косяку, и коридор огласил чей-то смех. Действуя по странному, некому первобытному наитию, я выдернула руку из вампирской ладони и устремилась прочь, надеясь только на одно: не поскользнуться. Единственным звуком застывшего мира остался стук каблуков.
Дверь закулисья… Схватить свои вещи… Наружу… Вперёд… Вниз…
Потная ладонь с трудом скользила по ледяным перилам. Везде было холодно и пусто. Гудящий университет будто вымер.
И эта пустота пугала до потери пульса.
Толкнув входную дверь, я выбежала в промозглую октябрьскую ночь и наконец вдохнула полной грудью. Сердце то билось в истерике, то исчезало совсем.
– Почему так страшно? – глухо шептала Интуиция, пряча в ладонях бледное лицо.
На дальней стоянке белело одинокое такси. Благословив линзы, я стремглав понеслась к нему, держа пальто в руках; было холодно, кошмарно холодно. Плечи сводило ветром, а шпильки гулко били по брусчатой мостовой. Проигнорировав удивлённый взгляд водителя, я села на заднее сиденье, сообщила адрес и откинула затылок на подголовник. Лицо и шею опутала паутина ужаса.
И сколько бы я ни водила пальцами по щекам, сегодня её было не снять.
Отопление ещё не дали, но сегодня воздух в квартире почему-то обжигал.
Ворочаясь на раскалённой простыни, я никак не мог придумать позу, которая бы пощадила растерзанный мозг. Перед глазами всё пылали обрывки впечатлений, смешанные в кучу каким-то хэллоуинским святым. Сбегая от Марины, я даже не сразу понял, куда хочу бежать. Только одно было ясно: нет, не сегодня Марина будет здесь.
Только не сейчас в этой постели.
Пионы Гатауллина почти загнали её сюда, но единственная маленькая ладонь одним махом отбила все купоны Измайлович на пребывание в этой квартире сегодня ночью.
Единственная маленькая ладонь.
…Скорее. Скорее отсюда на коридор, иначе сердце выплеснется прямо на танцпол и будет корчиться под каблуками её чёрных лодочек.
Будь я журналистом, я бы написал, что открытие Хэллоуина «выстрелило»; в самое ядро Земли.
– Она вышла, потому что её достал этот чёрт, – процедил Прокурор, отмахнувшись от напевающего «Numb» Адвоката. – Видно, не зря его Петренко не терпит.
– Она вышла за тобой, – твёрдо проговорил Судья. – Она искала тебя.
Она поспешно подходила всё ближе, и золотой свет фонаря лился по её плечам и скулам. Она стояла в двух шагах, сжимая на ткани платья тонкие пальцы, и смотрела со смесью задумчивости и страсти. И при виде её лица внутри вырастала атласная крона гигантского дерева.
Ты услышала, как я кричу в этой темноте? Ты первая, кто услышал это.
Зажав глаза ладонями, я повернулся на другой бок. Немыслимо хотелось удержать в голове как можно больше деталей, но человеческая память слишком дырява и бездарна.
Ты просто коснулся губами её запястья. Успокойся. Тактильный наркоман.
«Просто» заставил её закатить глаза.
«Просто» услышал её стон, что плавил кровь похлеще спирта.
– Она тоже, – прошептал Судья, промокнув платком лоб.
Тоже кинестетический маньяк? Сколько же ощущений я могу с тобой разделить.
Хочу с тобой разделить.
Зажмурившись, я стиснул коленями плед и замер. Нет. Не стоит позволять руке ползти вниз по животу. Подождать. Лучше подождать.
Чего подождать? Этих тонких пальчиков на нём?
Мысль ввинтилась в горящую голову и застучала в ней, как набат.
Представь, как это может быть, если дождаться.
Выдохнув, я подскочил на тахте, скатился на пол и начал отжиматься. Досчитав до тридцати, я рывком поднялся, сел на край тахты и рассеянно уставился на кованый фонарь за окном. Сердце глухо колотилось, а мышцы ныли. Убежала. Как маленький, нелепый, испуганный зверёк.
Как убегали по лесу в пышных платьях в девятнадцатом веке.
– Знаешь что? – тихо сказал Адвокат, стыдливо отводя глаза. – До этого вечера ты и не снимал с себя мыльный пузырь, касаясь кого-то. Просто полностью покрывался им, как гигантским презервативом. Все чувства и ощущения… Всё через непроницаемую пелену.
А сегодня доверчивая ладошка лопнула этот хвалёный заслон одним движением.
И не задумавшись о своей беззащитности, я нырнул в это доверие… ослеп от желания чувствовать губами её пульс; быть ещё ближе. Но что может быть ещё ближе?
Я целовал стук твоего сердца.
