Глава 2
Открыв глаза пошире, Вера с трудом уставилась на новый абзац.
Пора проверять фразеологизм про спички на дееспособность.
Было почти десять вечера, и мозг утекал через уши. Пожалуй, не стоило уже в октябре браться за разбор курсовой работы. Но это было просто чертовски интересно. Перевести Хартию Вольностей на родной язык, вложив в перевод собственное видение. Облачить идеи Хартии в слова, что живут среди её собственных извилин.
Крайне заманчивая идея. Невероятно интересная работа.
«Выявить и отразить в переводе стилистические нюансы исторических правоведческих текстов; обыграть морфологические нюансы на базе прагматического подхода, что ведёт невидимые линии между представителями разных языковых сред».
Примерно так она бы записала задачи работы, сядь она за стол до проклятого звонка. Теперь быть умной было стыдно.
Чёртов Дима постарался на славу.
Стоило вспомнить их разговор – и в голове будто ожили полоски, похожие на липучки: одна полоска шершавая, а вторая – колючая. Нужно ему сказать. Собраться с духом и сказать.
«Дима, я чертовски устала от наших отношений».
– А может, назвать это шёлковой удавкой? – предложила Интуиция, что испытывала особую страсть к оксюморону. – Нет, лучше заботливой пыткой.
Дима лишал её уверенности в чувствах и мыслях всякий раз, как открывал рот.
Когда он держал рот закрытым, он, пожалуй, порой был даже милым.
То, что она в себе считала плюсами, он называл глупостями. Её убеждения он именовал наглостью, а порывы и мечтания ловко заворачивал в обёртку вины. Ему было упорно мало её присутствия. Мало её слов – «сдержанных» и «не тех». Мало восторгов. Мало внимания. Мало комплиментов и проявлений чрезвычайно важной для него верности.
Да, нужно ему сказать.
«Дима, мне слишком мешает вата имени тебя вокруг плеч и горла. Мне мешают твои цепи и удила. Я хочу сама решать, что для меня лучше. Я не хочу тонуть в непонятной вине. Я хочу жить без оглядки на твою злобу. Я не хочу быть виноватой в том, что я это я».
Глубоко вдохнув, Вера оставила бесполезные попытки вчитаться в Хартию. Отбросив на край стола учебники, конспекты и небрежные зарисовки идей, она дошагала до кровати и нырнула под одеяло, предусмотрительно захватив телефон и наушники.
На каком факультете, любопытно, учится сторож курицы?
Быстро пролистав плейлист, она выбрала Linkin Park; эта группа ничуть не надоела за бесконечные репетиции. Сколько бы она ни тренировалась изящно изобразить стрельбу из лука, не верилось, что со сцены – да ещё и в финале такого сложного пения – это удастся сделать на ура. Дёрнул же чёрт Алицию Марковну протащить её на уровень всеуниверситетских номеров.
До этого вполне отлично жилось и лишь на сцене филфака.
Кто бы думал, что одной из мишеней сегодня окажется пижон под чёрной курткой, ладони которого выглядели так, словно утром разгрузили фуру с битым стеклом.
Где можно так изрезать руки?
Только кого-то вроде него сегодня и не хватало. Было бы разумнее с начала до конца общаться с ним так, чтобы он и не подумал задержаться на этой кухне. Угрюмо язвить получалось вполне.
Но не угостить его обедом почему-то не получилось.
Коснувшись переносицы, Вера провела пальцами по щеке и ловко убрала волосы с шеи. Со стороны это наверняка выглядело так, будто она снимает с головы паутину. В каком-то смысле это и правда была она. Пусть ничего не касается кожи. Ничего, кроме прохладного хлопка подушки. Только не прикосновения к шее или голове; только не насилие над мозгом.
Только не на этом переобитаемом острове.
В комнату ворвалась Ангелина. Её румянец пылал костром, и оттого лицо играло особенно острым контрастом со светлыми волосами.
– И года не прошло, – рассеянно пробормотала она, энергично перебирая листы, усеянные мелкими буквами. – Один принтер на этаж. Хозяева семьдесят четвёртой готовы нас поубивать уже, наверное.
Плюхнувшись на свою кровать, Лина привычным жестом подтянула шорты, чтобы они не подчёркивали складки на животе, обтёрла рукой потный лоб и круглые щёки, остановила на Вере полный вовлечённости взгляд и светским тоном поинтересовалась:
– Ты уже спать? Хартия не выстрелила?
Лина Левчук была одной из немногих в этой общаге, кому иногда хотелось отвечать.
– Мозги плавятся, – отозвалась Вера, вытащив правый наушник. – Всю неделю хэллоуинские репетиции. Сегодня сбежала с генеральной, чтобы отдохнуть, а получила телефонный скандал.
– Дима? – мягко спросила соседка, схватив с тумбочки пилку для ногтей.
– Да. Никак не соберусь с духом сказать ему всё.
– Что – всё? – предсказуемо поинтересовалась Ангелина.
Ты же не понесёшь это сплетней по городам и весям?
– Что хочу отдохнуть от него. Он как-то прям… затянулся узлом, короче. Вокруг меня.
– We’re building it up… To break it back down, – сообщил Честер в левое ухо.
Левчук выглядела так, словно усиленно перебрала в голове сотню метафор, но так и не сумела сполна представить мужика, который затянулся узлом.
Дверь ляпнула по косяку, и в комнате материализовалась напевающая что-то попсовое Шацкая. Ого; сегодня она неожиданно рано вернулась с четвёртого этажа, на котором её, не слишком понижая голос, называли «безотказным тройником». Вместе с ней в комнату опять шагнула табачная вонь.
До этого, оказывается, здесь ещё было довольно сносно.
Поморщившись, Вера перевела взгляд на оранжевую штору. Как только они поселились вместе, между ней и Настей Шацкой установилась трогательная связь, прочнее которой свет ещё не видал.
Молчаливая и стойкая взаимная неприязнь.
– Короче, Елисеенко один уехал, – с порога объявила Настя, по очереди почесав худое плечо, торчащую костяшку в низу живота и острое колено. – Слышишь, Лина? С такой рожей, причём… По ходу, он в первый и последний раз приезжал к Маришке сюда.
Она выразительно обвела тощей рукой обои по периметру.
Как обычно делая вид, что они с Ангелиной живут здесь вдвоём.
Лина побарабанила пилкой по ладони и задумчиво сдвинула брови.
– Елисеенко, – нараспев протянула она. – А это не тот юрист, который в Мистер Универ участвовал в прошлом году? Высокий такой, тёмный? Станислав, кажется?
– Святослав, – плотоядно подхватила Шацкая, сверкнув глазами.
В горле что-то кольнуло.
«And I was there at the turn»…
Мысленно извинившись перед Честером, Вера незаметно выдвинула наушник и из левого уха. «Елисеенко». Любопытно; она ожидала, что фамилия курицееда несёт в себе флёр чего-то цыганского.
До того чёрными были его волосы и глаза.
– Да, я что-то слышала о нём, – флегматично сообщила Лина. – Обрывками.
– Приз зрительских симпатий взял тогда, – затараторила Настя, шумно расчёсывая рыжую гриву. – Да, это он, теперь третий курс, кафедра уголовного права! Я в том году и не знала даже, что он с Мариной с первого курса! Если б ей общагу не дали, она бы и не подумала общаться с одноклассницами! Зазналась на своём юрфаке! Но это так – чисто между нами. Мужик подруги – это неприкосновенно, конечно, но блин, он хорош! А с другой стороны: с ним наверняка сложно.
– В каком смысле? – лениво уточнила Лина, без видимого интереса вслушиваясь в слова Шацкой.
– Он, скажем так, с забабонами. – Запихнув в тумбочку пухлую косметичку, Настя постучала костлявым пальцем по правому виску. – Часто злится, любит тишину. Не терпит лишних прикосновений, особенно к лицу. Ну, это со слов Мариши. А как там на самом деле, кто знает.
Вера вдруг осознала, что хмурится и кусает губу.
И зачем эта «Мариша» подругам такое личное о нём треплет?
Не касаться головы. Не касаться лица. Больно, когда вилка падает на кафель.
Страшно, если кто-то кладёт руки на стенки мыльного пузыря.
Вякни Дима кому-то об этом в ней, она бы ему колени в обратную сторону выгнула.
Память снова подсунула изрезанные ладони сторожа курицы. Их контуры почему-то хотелось перенести на лист мягким карандашом. Его ладони выглядели необычайно… горькими.
И прохладными.
Хотя когда он назвал своё имя, и она коснулась руки в порезах, его ладонь была тёплой.
Но выглядела – выглядела – прохладной.
– Да брось, кому есть дело до забабонов, когда всё прочее при нём, – уронила практичная Лина. – Тачка, внешность, стиль, воспитание. И бабло там вроде есть, и жильё.
– Бабло-то и жильё папочкино, – едко парировала Шацкая.
– У кого в двадцать не папочкино, – пробормотала Ангелина, сосредоточенно полируя ноготь среднего пальца.
– Марина говорит, он батино бабло ни во что не ставит, – проговорила Настя, вытягиваясь под одеялом. – Считает, что если идёт куда-то с бабой и её подругами, то нужно платить за всех подруг.
– Пусть считает, – рассудительно заметила Левчук, не отвлекаясь от маникюра.
Соседки вразнобой загоготали, и уровень шумовой захламленности комнаты стремительно взлетел. Еле слышно выдохнув, Вера сняла наушники, метнула телефон на тумбочку и рывком повернулась к стене. Шеи касался только хлопок пододеяльника.
А об остальном стоит подумать уже завтра.
27 октября, вторник
– Ну конечно, я перезвонила ему. Как с ним иначе? Но этот звонок не принёс ничего, кроме желания шибануться лбом о стену, – пропыхтела она в трубку, держа телефон плечом и сортируя вавилонскую башню из учебных пособий. – Я слишком устала от него. Он меня вообще не слышит.
Как и ты, впрочем.
– Думаешь, другие толпами попрут, если его пошлёшь? – сухо поинтересовалась мать. – Ты не представляешь, какие бывают! Он вообще-то лучший во многом.
– Лучший, потому что единственный? – не сдержалась Вера.
Между висками залегла очередная застёжка-липучка.
– А тебе уже мало единственного? – бросила Уланова-старшая, гремя посудой. – Надо опыта? Оттолкнув Диму, можно потерять сносного мужика!
А не оттолкнув Диму, можно потерять желание жить.
– Я слышала всё это уже сотни раз, – угрюмо отрезала Вера. – У нас с тобой слишком разное понимание того, кто такие сносные мужики.
Мать так отчаянно защищала бойфренда, что решимость послать его росла куда резвее.
– А тебе надо, чтобы гулял?! – плюнула Светлана Константиновна в лицо логике беседы. – Или бухал? Или…
– Или слышал мои слова так, как они звучат! – воскликнула Вера, швырнув на кровать пухлый учебник по страноведению. – И видел во мне меня, а не свои слюнявые иллюзии идеальной рабыни!
– С жиру бесишься, – сурово сообщила трубка. – Иллюзии. Повыучивали слов. Нужно, чтобы прежде всего тебя любили! А ты полюбишь потом! За хорошее к тебе отношение. И вот когда полюбишь…
…появится действительно весомый повод послать Шавеля.
– …то обернёшься и увидишь, что всё сложилось хорошо. И тебе не придётся терпеть то, что я терпела. То ушёл, то пришёл! Я всё тянула на себе! Давай, отшвыривай хорошие варианты! Вот бы мне кто сказал всё это, когда я была такой, как ты!
Ох, чёрт, завязывай. Ты никогда не была такой, как я.
– Хватит, – устало отозвалась Вера. – Я зря тебе всё это вывалила. Я сама разберусь. Это моя жизнь.
С чего было снова пытаться ей что-то объяснить?
Материнское сознание всегда было наглухо закрыто для её мыслей и чувств.
– Хамка, – припечатала Светлана. – «Зря она вывалила», ну-ну. Кто тебе ещё правду скажет?! Вечно злая, как собака. Давай, гавкайся с ним, бросай того, кто терпит все твои выходки!
Знает, за что терпит.
– Клади трубку, милая, – прошептала Верность Себе – яркая особа, что на полях внутренних сражений защищала подлинные интересы хозяйской души. – Ты не хамила. Ты не злая. Не верь ей. Правда – это то, что ты сама думаешь о себе. Ничего больше не говори. Она не услышит.
Протянув руку, Верность Себе нежно погладила Хозяйку по щеке, и стало немного теплее.
…Хартия снова не выстрелила, а тетива больше не натягивалась. Несмелое солнце продержалось в небе всего пару часов и ретировалось, разбрызгав несколько прощальных лучей по фасаду унылого здания напротив. В груди горело желание мчаться прочь из серого района в живописный центр города, что в любое время суток и любой сезон был освещён сотней золотых лучей.
Что же у него с руками? В следующий раз внимательнее надо посмотреть.
– Не будет следующего раза! – рявкала Верность Другим – серьёзная особа, что представляла во внутренних прениях интересы материнские и шавельские.
Да, пожалуй, не будет следующего раза.
Рыжая вчера ясно сказала, что его нога в первый и последний раз ступила на их грешную землю.
Лучше думать о том, как ослабить шавельскую удавку.
Она уже давно была закутана в уютный одеяльный кокон, но чувства под рёбрами всё продолжали свой митинг.
Хедлайнером сегодня была злость на себя.
Прокрутившись почти час, Вера наконец провалилась в нелепый сон. Святослав Елисеенко в красно-чёрной клетчатой рубашке гонял по золотому центру города тушёную курицу.
28 октября, среда
Новый день принёс с собой новые потоки оптимизма. Алгоритм работы с Хартией Вольностей на удивление чётко оформился среди тех же извилин, что ещё недавно страдали от застёжек-липучек. Покрытые порезами пальцы под её любимой тарелкой возникали перед глазами всякий раз, когда в поле зрения попадалось что-то прохладное или колюще-режущее. Пожалуй, слишком много места стал занимать Елисеенко в ряду её стремительных мыслей. Не сказать, чтобы этому не способствовали сплетни, которые наполняли общажный гадюшник. Впрочем, называя их обитель «гадюшником», она лукавила. Ей нравилась эта скрипучая, потрёпанная и ворчливая общага.
Если бы только не большинство студентов, что населяли её.
Срочно требовался исправный фильтр: отбросить ненужные размышления о стороже курицы и оставить в голове отвратительно нужные – о хвалебном Диме.
Сбежать из мыслей, как сбежала тогда из кухни.
Вера исправно улыбалась шуткам одногруппников губами Верности Другим. Ворошила кедами груды бурых листьев на тротуарах и подолгу глядела сквозь шелестящие на ветру золотые кроны, сощуривая один глаз и впуская в другой тихое октябрьское солнце. Грела руки о пластиковые стаканчики с чаем, сидя в холодных аудиториях. Заполняла клетки конспектов мыслями великих, которые минобр счёл лучшими для притязательного студенчества. Смиренно кисла в актовом зале, дожидаясь своей очереди в потоке репетиций к грядущей ночи всех святых. Однако Верность Себе прорывалась.
И порой в самые неподходящие моменты.
Именно Верность Себе только что высунулась из-за спины Верности Другим и нахамила преподавательнице по фонетике, которая, строго говоря, была ещё той настырной дурой. Возмездие грянуло мигом: до конца пары ей запретили пользоваться чем-то, кроме конспекта и ручки, и Вера злобно затолкала в рюкзак распечатки с законами, «Превращение» Кафки, наушники и телефон. Через двадцать минут, впрочем, записывать классификацию фонематических тонов стало даже увлекательно.
Через сорок минут вести конспект начала даже Верность Себе.
Звонок прозвенел неожиданно, казалось, лишь для неё одной. Одногруппники вскочили с первыми его трелями и, на миг сгрудившись в дверях, понеслись в столовую: пить кофе за здравие форточек между парами. Быстро стащив с лица невидимую паутину, Вера рассеянно поднялась. Присоединиться к группе значило добровольно отдать на растерзание все сенсорные каналы.
Сегодня слишком лень мимикрировать под их единомышленницу.
Выйдя из кабинета, она достала из рюкзака самсунговую раскладушку и замерла. Солнечное сплетение ёкнуло. На экране мерцало новое сообщение с незнакомого номера. Всего четыре слова: «Курица, надеюсь, в безопасности?» Это сообщение мог написать лишь один человек.
Откуда он знает номер?
– Да какая разница! – с жаром воскликнула Верность Себе, мгновенно отшвырнув унылый конспект по фонетике.
Приподняв уголки губ, Вера на миг задумалась и напечатала: «Благодарю. В полной». Сообщение пришло около часа назад: когда над ней нависла шумная горгулья.
Он уже наверняка отчаялся получить ответ.
– Если бы ответ был не нужен, вопросительный знак бы там не стоял, – справедливо рассудила Интуиция.
Окончательно отвергнув идею о столовой, Вера помчалась к гардеробу, едва чувствуя кедами бетонный пол.
Теперь точно лучше провести форточку в обществе любимых песен.
В унисон с этой мыслью раздался звук очередного сообщения.
После! Откроешь после того, как намотаешь шарф!
Повернувшись к зеркалу, Вера рассеянно разложила по плечам пушистые кольца, разместила в ушах наушники и наконец нажала на кнопку «открыть».
Опять всего четыре слова: «Ты её хорошо спрятала?»
Губы сами собой растянулись в широченной улыбке.
– Зачем ты будешь отвечать? – попыталась отрезвить её Верность Другим, строго кивнув на выцветшую по краям фотографию Шавеля.
– Потом подумаем, зачем, – пропела Верность Себе, потирая изящные ладошки.
В уши полился поток светлой грусти о майском дожде. Как же сильно отличался он от унылого октябрьского дождя, что заставлял искать убежище под крышами и мечтать о тепле.
Майский дождь – это искупление; предвестник свободы и света.
Выбежав на улицу, Вера поёжилась от пронзительного ветра, что настойчиво поедал шею. Она ещё никогда так криво не наматывала шарф.
Постукивая по столу ручкой, Свят старался не смотреть в сторону Нокии на краю парты. Преподаватель по экономической теории настолько активно вещал о спросе и предложении, что вызывал навязчивый спрос сделать ему грубое, но прямолинейное предложение отправиться в эротический круиз.
А попросту пойти нахрен.
Трескучий голос препода, перешёптывания одногруппников, звуки чавканья, шелест конспектов и щёлканья пальцев гнали вниз по шее горячую волну раздражения. Марина повернулась в его сторону и послала ему воздушный поцелуй вишнёвыми губами. Она уже год пыталась на общих лекциях отжать правую половину его парты. Но больше всего ему нравилось сидеть одному.
Или с Олегом, пожалуй.
Когда надоедало слушать лекцию, можно было обогащаться в сфере другой: в среднем Олег за неделю прочитывал одну-две книги по научно-популярной психологии – и когда он говорил на эти темы, его глаза горели до того увлечённым огнём, что превращались в изумрудные города из сказки Волкова. Впрочем, перееданием этого трёпа похвастаться было нельзя. Больше всего Олег любил не трепаться.
Больше всего он любил записывать мысли: но не чужие и не под диктовку.
Нынче этот рассудительный графоман болел, и группа временно жила без старосты. Помимо Олега отсутствовало ещё человек шесть. Вирус лютовал и по симптомам был похож на грипп, что в этом году почему-то явился раньше января. Если это и правда был он, становилось ясно, почему не заболели ни сам Свят, ни Марина. Они переболели каким-то гриппом на курсе втором – и видимо, именно этим штаммом.
Может, написать, спросить о самочувствии? Мол, «Чёрт Васильевич Петренко, ты не сдох там?»
Надо, наверное, зарисовать схему с доски. Старый хрен на зачёте потребует, чтобы она была в наличии. Блондинка в первом ряду переборщила с высотой подков – на лестнице полетит Боингом. Почему правый динамик в Ауди ворчит?
Чем бы ещё занять мысли в ожидании ответа?
По горлу текла отвратительная злость на себя, но надежда всё бросала взгляды на телефон.
Ответа не было уже почти час.
– Баран, – лениво протянул Внутренний Прокурор. – Какого чёрта ты отправил эту ересь про поганую курицу? Да не собирается она отвечать.
– Больно надо! – рявкнул Внутренний Адвокат, счищая с рубашки следы хозяйской заинтересованности.
Чёртова лучница.
Нахмурившись, Свят бездумно заполнил строчку конспекта чередой мелких нот и решительно взял телефон, чтобы написать одному из «Викторов Петровичей». Словно испугавшись этой перспективы, трубка поспешно завибрировала в руках. «Благодарю. В полной». Три слова?.. Всего три слова?!
Одно из которых «в», твою мать.
– Непривычно, самовлюблённый крендель? – пропел Прокурор, триумфально потирая руки. – Плевать она хотела на твои текстовые конвульсии.
– Не слушай его. Ты и так сделал ей колоссальное одолжение, первым начав этот диалог, – ободряюще сообщил Адвокат, похлопав по хозяйской спине.
– У неё не было его номера, – протянул Внутренний Судья, окинув подчинённых снисходительным взглядом. – Ну а меньше слов употребляет тот, кому более безразлично.
Адвокат охнул так, словно его сочно задели за живое.
Округлив глаза, Свят уставился в экран, приглушив голоса во Внутреннем Зале Суда.
А встречный вопрос? А бабские семьдесят процентов диалога?
Измайлович готова губы в порошок стереть, но свои семьдесят процентов отвоюет.
Можно только кивать, плавая по волнам собственных мыслей.
Вспомнив пикапское правило получаса, он нехотя отложил телефон.
Хуже, чем ждать, только дожидаться.
– Зачастую, – гнусавил преподаватель, утирая пот с мясистого лба, – при формулировке законов спроса и предложения мы вынуждены руководствоваться не проверенными схемами, а действовать гибко: подстраиваясь под ситуацию, принимая во внимание конкретного потребителя.
Действовать гибко. Внимание на конкретного потребителя.
Внутри дёрнулась и зазвенела какая-то прозрачная струна.
Нет, не нужно. Не нужно применять правила пикапа к клетчатой лучнице.
– А сама-то лучница успешно применила правило, – напомнил довольный Прокурор, ритмично дёргая бровью вверх-вниз. – Промурыжила тебя час. Подвесила за яй…
С досадой выключив голос Прокурора, Свят поспешно выжал из клавиш встречный вопрос – «Ты её хорошо спрятала?» – и отправил сообщение в полёт.
Что за хрень написал?..
Вопрос завуалированно попахивал чем-то тупым и пошлым.
Начал с курицы, закончил за упокой.
– Она и на первую чушь ответила исключительно из вежливости, – сияя, поздравил его Прокурор. – А ты тут же припечатал второй.
Лишь подпитал её решение не замечать скудоумные письма с этого номера.
Звук смс влетел в висок, как пластиковый дюбель. «О, я её очень хорошо спрятала. Я её съела».
Смотри-ка, она не сочла вопрос тупым и пошлым.
Можно было гордиться: теперь её ответ содержал куда больше слов, чем его вопрос. Но вместо высокомерной гордости в груди росло любопытство.
Откуда же это? Такое знакомое.
– К примеру, вы изучаете спрос на комнатных попугайчиков! – ударив ладонью по столу, увлечённо заорал препод. – Или нет, давайте возьмём столь популярных нынче котят!
Ну конечно.
«Я очень хорошо спрятал котлету. Я её съел», – сказал котёнок Гав своему приятелю: белому щенку с чёрным ухом.
Котёнок Гав. Светло-коричневый. Золотистый. Goldy.
Дебильная улыбка словно прилипла к лицу. Повернувшись на стуле, Марина снова сверкнула ярко накрашенными глазами и подмигнула ему: со смесью чувственности и заискивания. Машинально помахав ей в ответ, Свят встретил звонок с пары за набиранием новой фразы.
Её Уланова наверняка тоже поймёт правильно.
«А ты помнишь, как они с двух сторон ели сосиску?»
«Конечно. Они замечательные. А какие ещё мультики ты любил в детстве?»
«Карлсона. Простоквашино. Чёрный плащ. Аладдин. Ёж в тумане. И Пуха. А ты?»
«Первые два твоих и последний. Русалочку. Земляничный дождик. Мама для мамонтёнка. Я очень плакала от последнего».
«Я плакал над Герасимом в школе. Только не смейся».
«Не буду. Я тоже. Когда он мычал и протягивал барыне пряничного петушка».
«Да-да, мычал и петушка. Не думал, что кто-то ещё помнит эту деталь».
«Не думала, что кому-то признаюсь в своих слезах на этом моменте».
Он улыбался уже полчаса, но почему-то не ощущал боли в лицевых мышцах, что обычно появлялась при долгих улыбательных упражнениях.
Видимо, болят лишь улыбки, притянутые за уголки и наклеенные на рот.
– Нет, я дома поем.
– Так я и говорю, приезжай домой!
Дом там, где верят в твою боль.
– У себя дома, я имел в виду, – поджав губы, пояснил Свят.
– Мы зря решили, что ты теперь будешь жить отдельно! – капризным тоном припечатала мать. – Зря, Святуша! Лучше бы сдавали эту квартиру! Чем было плохо жить у нас, в своей комнате?!
Откровенно скучая под эти трели, Свят молчал, вполглаза наблюдая за свободной от трафика дорогой. Не верилось, что в это время дня машин в городе так мало. Как и не верилось, что Рома в кои-то веки решил что-то толковое, отселив потомка на Белые Росы.
Раз в год и палка стреляет.
– Святуша, ты лучше в столовой обедай! Что ты там готовишь хоть?
«Святуша» – это просто кошмарное насилие над офигенным именем.
– Фарши кручу, пасту с морепродуктами делаю, шарлотки пеку.
Мать залилась визгливым, пластилиновым смехом. В этом году Ирина Витальевна была как в воду опущенная, держала глаза на мокром месте и липла ко всем подряд просто малярным скотчем.
Как будто очень боялась быть одна.
– Пусть Мариша что-нибудь приготовит, – отсмеявшись, распорядилась мать. – Хорошая девочка. Не обижай её. А то будешь иметь дело со мной.
Отрубил царевич одну голову, да выросло на том месте ещё две.
– Святуш, я платье купила, – внезапно томно протянула мать. – Может, глянешь, смотрюсь я в нём или нет? Скажешь, красивая ли женщина твоя мама.
Свят поморщился, рассеянно ожидая от светофора зелёной подачки.
Твою мать, Олег всё же прав. Она уже третий раз за неделю назначает меня «мужем».
– Это Рома, думаю, лучше подскажет, – сухо ответил Свят.
– Не называй папу по имени!
В голосе матери снова послышалась капризная тоска.
А ты не называй его моим папой.
Плюхнув на сковороду полуфабрикатные блинчики, Свят потёр переносицу и откинул волосы со лба. Телефон хотелось держать поближе, даже мóя руки.
«Мне лестно быть тем, кому ты призналась в слезах над пряничным петушком».
«Мне лестно быть той, о сохранности чьей курицы ты вспомнил на парах».
«Правда воруют?»
«Правда. У меня однажды палку копчёной колбасы стянули».
Забыв о пикапских требованиях к паузам, он быстро бегал пальцами по кнопкам.
«Ничего себе. А можно держать холодильники в комнате?»
– Уже и вопросами на поддержание не брезгуем? – ехидно пропел Внутренний Прокурор. – Разве не холодильник теснил твои плечи в комнате Марины?
Уланова тоже плевала на пикапские паузы, и он не успевал вытирать руки от блинчиков.
«Да. Мы ещё в сентябре арендовали, но он спустя три недели стал очень плохо морозить. Я добилась, чтобы нам его заменили. Вот на днях должны привезти другой. Пока держим всё на подоконнике и стараемся быстрее съедать».
Она «добилась»? Похоже, у неё есть какой-то мужик, что решает её проблемы.
«Можем накатать на них всех пламенные иски», – чуть не написал Свят, но затормозил. Оторвав глаза от экрана, он задумчиво уставился на бежевую занавеску, что трепетала у открытой форточки.
Нет. Слишком навязчиво и слабоумно.
«Может, нужна помощь молчаливого, но усердного грузчика?» – помедлив, набрал он.
«Нет, не нужна, спасибо, Святослав. Они сами заносят всё на этаж».
Под кожей ладоней шевельнулось ворчливое разочарование.
Разочарование?..
«PostScriptum: А вот юридическая помощь – правда, не в области исков – нужна», – постучалось в экран её послесловие. Увидев латинский термин, Свят невольно улыбнулся. Количество её сообщений превысило количество сообщений его, но желания злорадствовать почему-то не было.
Как приятно, оказывается, когда собеседница применяет латынь.
Итак. Ей есть о чём спросить. А значит, будет ещё разговор.
Пусть и в формате смс-ок.
«Ты расскажешь мне, в чём дело?» – настрочил он. Ответ прилетел тут же: «Да. Потом».
Сказала, как отрезала.
Без аппетита доев блинчики, Свят швырнул тарелку с вилкой в мойку. Последнее слово осталось не за ним, и он ощущал смутное раздражение. Что-то подсказывало, что Уланова не подпишет перечень правил его самолюбия, – но раздражение было самым привычным из чувств.
И давно вело себя в груди как дома.
Прошагав в комнату, Свят лениво стащил джинсы, швырнул их на пол у тахты и забрался под мятный плед, захватив с тумбочки «Дар психотерапии» Ирвина Ялома. Не сказать, чтобы он обожал подобное чтиво, но что-то едкое внутри ревностно просило походить на Петренко.
Хоть отдалённо, по праздникам и в профиль.
Прочитав несколько страниц, он не понял ни слова. Мозг был прочно занят другим.
О какой юридической помощи она хочет попросить?
Подкинув и поймав подушку, Свят размашисто хлопнул по ней и пристроил пухлый валик под локтем. Именно для этого в его постели были нужны плед и подушка: из них строился уютный кокон, в который не проникал шумный мир.
Чёрт, пусть пишет даже если хочет подкопить знаний о гражданских махинациях.
Так удивительно легко писать необременённые двойным дном фразы и получать такие же прямые ответы. Как, оказывается, он скучал по общению без риска получить поток двусмысленностей в ответ на слово «сосиска». С ней было… просто. Но не как с чугунной сковородой или доисторическим компьютером.
А по-иному.
– «Это же твоя собственная тень», – говорила чёрная кошка котёнку Гаву, смеясь над его желанием вести искренние беседы. – «Она и разговаривать не умеет».
– «Не умеет», – вежливо соглашался золотистый котёнок. – «Но она всё понимает».
Пожалуй, ему с ней было просто, как котёнку Гаву с белым щенком. Как с тем, кто понимает твои слова так, как они звучат.
С тем, кто тебя видит и слышит.
Волну удовольствия от сообщений Елисеенко предсказуемо смыло звонками Димы. Он звонил уже третий раз, и трубку пора было брать.
Ибо себе дороже.
А впереди простиралось непаханое поле полуночной учёбы. Фонетику и социологию она бы ещё разместила между уставшими полушариями, а вот для шавельских тезисов ночлег искать не хотелось. Чёрт; отвлёкшись на мысли об этом, она не заметила, как написала сторожу курицы про «юридическую помощь», – хотя ещё не решила, стоит ли задавать вопросы по курсовой именно ему. Вероятно, она просто искала повод написать на этот номер ещё парочку сраных сообщений.
И было неясно, почему это не злит.
– Доброго вечера, ну как ты, зая?
В груди шевельнулось нечто вроде уставшего тепла.
– Нормально, Дима, – стараясь звучать ласково, ответила Вера. – А ты?
– Ты всё-таки перезвонила утром. А я думал, я совсем не важен уже тебе. Полностью.
Несмелое тепло вмиг сменилось раздражением.
Не успели остыть приветствия, как он снова манипулирует.
Если Дима не спал, Дима пытался получить от мира и людей безусловную любовь.
А если спал, то видел мир своей мечты во сне.
Он кошмарно неуклюже строил фразы: потому что читал только освежители воздуха.
И это тоже раздражало всё сильнее.
Терпеливо сжав губы, Вера молчала, а в трубке мерно гудел ветер.
– Чем сегодня занималась моя девочка? – не дождавшись ответа, спросил Шавель. – О чём думала?
Думала над ответами на сообщения смазливого юриста, который понимает латынь.
– О курсовой думала в основном. И о выступлении на Хэллоуин. Ну и о тебе, конечно, – наизусть зная, какой ответ нужен, отозвалась Вера.
Давай, начни снова скандалить, что я буду «как шалава» петь перед полным залом.
Стоило вспомнить оскорбления, которыми Шавель осыпал её накануне, в груди опять вспыхнул обиженный гнев. Поджав губы, она постаралась сосредоточиться на рисовании. Контур ладоней в мелких порезах оседал на бумаге необычайно живо.
Их хотелось касаться.
Удовлетворённо кивнув, она взлетела любимым карандашом выше и наметила острые костяшки, широкие ногти и тугие жилы тыльных сторон.
– Я тоже о тебе думал, – страдальчески сообщила трубка. – Мне хочется больше видеться. Ты приедешь на выходных?
На смену обиженному гневу пришло липучко-застёжковое чувство вины. Но поддаваться этой вине всё больше надоедало. Он даже не извинился за диагнозы, которых надарил.
И пытается намёками заставить между пением и им выбрать его? Ещё чего.
– Хэллоуин, Дима, я же говорю, – сухо отчеканила она. – Да и я ведь недавно была.
– Ну как недавно, Вер. Две недели назад. А хочешь, я сам приеду? Мне даже есть где переночевать. Крёстная дом строит. Он уже пригоден для жилья, и она будет рада им похвастаться.
Постучав карандашом о ладонь, Вера рассеянно пробормотала:
– Ух ты. Кем же она таким работает, что дом строит?
Вот как ему донести, что я буду слишком занята, чтобы тратить по полдня на оправдания?
– Это у её мужа деньги водятся, он дальнобой, – добродушно пояснил Дима. – А она сама работает поварихой-раздатчицей в областной больнице у вас там. На несколько отделений.
– Нет, Дима, мне жаль, – решилась Вера; лучше прямых слов, пожалуй, было ничего не найти. – Приезжать не нужно. У меня на выходных едва ли будет время на нас с тобой.
В трубке повисла тишина. Нахмурившись, она склонилась к рисунку и смахнула с него пылинку.
– Ты не хочешь приезжать потому, что я редко звоню? – наконец спросил Дима.
Редко?!
Дёрнувшись, карандаш нарисовал лишний порез на большом пальце сторожа курицы.
– Скажи: «Нет, Дима, потому, что ты отрабатываешь на мне манипуляции, швыряя трубки и наблюдая, буду ли я перезванивать!» – с жаром подсказала Верность Себе; её голубые глаза пылали. – «Потому, что ты критикуешь каждый мой шаг и указываешь, где дышать, а где задержать дыхание!»
«А потом снимаешь ошейник и участливо интересуешься, не успела ли я подохнуть».
– Нет, звонишь ты достаточно, – с нажимом произнесла Вера.
– В последнее время ты стала гораздо дальше, – с расстановкой проговорил он.
– Я два года назад уехала учиться в другой город, – мрачно съязвила она.
Верность Другим вытирала слёзы умиления, прижимая к груди фразы Шавеля.
– Может, я часто делаю как не надо! – воскликнул Дима. – Но я сумею научиться.
А вот сумею ли я дождаться получения этого диплома?
– Дима, мы все порой ведём себя не так, как надо, – устало признала Вера; висок тихо пульсировал. – Я вижу и свои ошибки тоже.
Верность Себе самоотверженно защищала рисунок ладоней в порезах от Верности Другим, готовой разорвать это вопиющее творчество.
– Мы просто… устали, что ли. Давай не будем клещами тянуть друг из друга нужное поведение. Дай мне подумать. Побыть одной. Мы уже почти четыре года вместе.
Я уже забыла, какая я сама по себе.
– В каком смысле побыть одной? – тут же окрысился его голос.
– Я хочу общаться немного меньше, – твёрдо ответила Вера, отшвырнув жалость. – У меня порой не хватает времени даже выспаться. Я сначала учусь, потом делаю переводы, а потом ты скандалишь со мной по телефону. У меня даже нет времени побыть… собой! Сделать что-то для себя!
Последние слова она почти выкрикнула; но не пожалела об этом.
Прекрасно; это наконец удалось сказать.
– Я понял! – отрывисто крикнул Дима и издал звук, похожий на кряканье утки. – Тебе надо свободы ценой наших отношений!
Знаешь, любой. Уже любой ценой.
– Странно, что я могу быть собой только ценой наших отношений, – негромко проговорила она, остановив взгляд на тёмном окне.
– Быть собой – это надевать шлюшное платье и петь на всеобщем обозрении? – прошипел Дима.
Вера скрипнула зубами; в горле рос влажный комок злости. Вот сейчас эта злость прольётся прямиком в микрофон, выльется у Шавеля из динамика, затопит его, его комнату, его город…
И мир его мечты.
– Быть собой – это прислушиваться к своим потребностям. Это делать хоть что-то без оглядки на твою реакцию и без страха перед ней, – медленно проговорила Вера.
Слова для этой фразы пришлось выбирать так тщательно, словно она составляла доклад для ректората.
– Отлично, развлекайся.
Шавель подбор слов не оценил. В трубке что-то мерзко прошуршало, и экран погас. Швырнув Самсунг на кровать, Вера глубоко вдохнула и обхватила голову – но это снова не помогло выдавить оттуда остатки его слов. Дима слишком часто говорил то же самое, что мать и отец.
Самые первые тираны.
И эти слова не могли не болеть в каждом нерве.
Чёртов Дима и его потенциальная тёща обожали навязывать острым крючком ценность своего одобрения. И чуть только что-то было им не по вкусу, они это одобрение строго и пафосно отбирали. Благо, за годы она перестала бояться быть в их глазах «злой и плохой; плохой и злой». Страшно подумать, во что бы превратилась её жизнь, если бы она раз за разом выбирала быть для милых деспотов «доброй и хорошей».
Всем порой нужно ласковое одобрение. Но искать его лучше только под своими рёбрами.
– А ведь в чём-то он прав, – с тоской произнесла Интуиция, прижав ладони к щекам. – Ты действительно выберешь свободу, если придётся выбирать.
На свете не было, наверное, ни одного человека, который понимал бы её слова так, как они звучат.
Без додумываний. Без искажений смысла своими кривыми линзами.
И только отвернувшись к стене и привычно закутавшись в плотный одеяльный кокон, она внезапно поняла: их не было, да.
А теперь, кажется, один такой есть.
