Редактор Юлия Алехина

ISBN 978-5-0059-1689-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Чудо света —. Проект Озаренья

Вместо проекта воссоздания Храма Царя Соломона,

Сожженного легионерами Веспасиана и Тита,

Я предлагаю украсить еврейское небо

Шестью свечами сто этажных небоскребов,

Построенных в лучах Щита Давида, —

Бетонной платформы диаметром полтора километра

Возведенной посередине Мертвого Моря, —

Седьмой свечой в ее центре станет

Шестигранная чаша-корзина

с силуэтом Эйфелевой башни, —

КУДА БУДЕТ «ВСТАВЛЕНА» БАШНЯ КОПЬЯ ДАВИДА:

Шестигранная колонна диаметром в тридцать,

И высотою в шестьсот тринадцать метров, —

По числу мицвот, добрых деяний Торы. —

Да, ЧУДА СВЕТА! —

Ибо на крышах всех семи башен Миноры Царя Давида, —

Так мы назовем нашу Площадь, —

Будут установлены лазерные прожектора,

Световые реперы Земли-Планеты, —

Сверкающей звездой короны света

Сходящиеся в одной огромной точке, —

Молитвенной звездой Еврейской Торы, —

ЗЕМНОЙ ЗВЕЗДОЙ В НОЧИ НАД СТРАТОСФЕРОЙ!…

П. С.:

Место строительства – Мертвое Море Израиля:

На его северной половине,

В ста сорока километрах от Иерусалима,

Достаточно места, чтобы к столетию государства Израиль

Построить башню и миллионный город.

Я вижу его Еврейской Венецией: воды Эйлата,

Соединенные стальной трубою с Мертвым Морем.

Будут его украшать, охлаждая.

Наше Мертвое Море из мертвого станет живым!..

Прогулка

Мой ранний гений, головная боль —

Ты ль, снег осенний, пополам с листвой,

Ты ль, шелест тихих рук в пустынном небе, —

Привет тебе, кто б ни был ты, кто б не был

Под кровом невесомых крыл Твоих!

Привет тебе, чудаковатый ангел,

Измявший нимб свой, как дитя панамку,

Мне на ухо лепечущий мой стих!..

Ты прав. Я так немногое могу

Без слов твоих, загадочных и новых, —

Что чую в гуле утренних диктовок,

Иль в следе пальца на ночном снегу!

Скажи, за что знаменье и подсказ?

Зачем мой грубый слух Твой голос слышит?

Мне страшно, когда Ты в затылок дышишь.

Скажи, что Ты – награда, а не казнь!

И был ответ: не спрашивай, живи.

Я бормотал, а ты один услышал.

Я горевал, а ты с блокнотом вышел.

Я проклинаю.

Ты ж – благослови, —

Мое паденье, и мою любовь,

Познания безумие и сладость, —

Надкушенное яблоко из сада, —

Свой ранний гений, головную боль.

1971

После казни Когана

Симметрия обратна энтропии.

На синем небе над страной Россия

Художник-летчик нарисует рану, —

Как бы в подарок одному тирану, —

А Полководец соберет когорты,

Чтоб перерезать вены и аорты

Врачу-убийце по фамилии Коган, —

Он отравил наш сверхсекретный орган.

А после казни Когана,

народец, его родивший,

Тот же Полководец

Свезет в бараки на краю природы,

Но с водородной бомбой в огороде.

1972

Потоп

Ветхий завет, время ОНО.

Семнадцать минут до потопа.

Гончары обжигают кувшины,

Виноградари пляшут в мешках.

Вдалеке, у дымящих шатров,

Допотопная дама на смуглом бедре

Отбивает ржаную мацу…

Плач детей, храп старух в гамаках,

Скрип колодезных журавлей…

Тунеядцы на пирсе глазеют на черный ковчег:

Уважаемый старец увозит зверинец —

Мяуканье, рев, лай! —

Сын его Сим, пьяный в стельку, устроил дебош, —

Слышите? Это плачет в каюте его жена!

Сборы закончены, трюмы заполнены,

Низкие тучи, гром.

Ной задыхается, – чуть не остался, —

Хохочет и семенит,

Тащит в авоськах едва не забытых крысят.

Ковчег отправляется,

Последний гудок,

До свиданья!!!

Первые капли Потопа увлажняют носовые платки.

Туча кашляет громом, отменяя телерепортажи.

Провожающие надевают накинутые на руку пиджаки,

Соблюдая достоинство,

поднимаются лестницей в город.

Май 1972

Геликон

Мой папа – похоронный музыкант.

Но всю семью кормил его талант!

Ему давал почтенье даже мент!

На нем сиял ОГРОМНЫЙ инструмент!..

А как о нем всегда писали в прессе?

«Еще одной сенсацией Одессы

Стал геликон, запечатлевший в звуке

Больной желудок, изогнутый в муке…»

А? Хорошо?!!! И точно, как в аптеке.

ТАМ знают, что сказать о человеке!

Голос:

«Чем хуже времена, тем чаще похороны.

Но можно обойтись без геликона…»

Что он сказал? Начерта геликон?..

У НИХ хоронят под аккордеон?..

А я скажу: БЫЛА У БЕНИ МАТЬ.

Пойдите к ней спросить, как умирать!!!!…

Лето 1972

Средневековье

Все тише жизнь твоя. Выходишь

Из слов, болезней и страстей.

Сырые крики пароходов,

Каморка, кухня, восемь стен, —

Твое лицо над простынями,

Твой стол, твой хлеб, твое вино.

Луна что бубен с бубенцами

Звенит в зaкрытое окно, —

Еще не знает о несчастье

Огонь затепленной свечи.

Цирюльника, окошко настежь! —

Еще никто не закричит.

Цирюльник, жилы отвори!

Но кровь черна в тазу и в вате.

Средневековье. Скрип двери.

Скрип перьев. Распишитесь в акте.

Так я сниму для смерти угол,

Какой-нибудь полуподвал,

Чтобы хозяин, перепуган,

Сутул, картав и лупоглаз,

Смотрел, что сделалось с губами

Его беспутного жильца,

А после торговал рубахи

И эту рукопись с крыльца.

1973

Август

Был август запахами полон.

Тек по асфальту город Киев.

Но на тебе в тот жаркий полдень,

Дохнувши льдом из преисподни,

Остановились очи Вия, —

Свет тьмою стал, и мир

стал страшен:

Поднялись жаворонки с пашен,

Привстали мертвецы в гробах,

На кирпичи распались башни, —

Лишь для тебя!..

Лишь для тебя

Архангел девственной слюною

Смочил божественный мундштук…

Над жизнью, связанной тобою, —

Надеждой, нежностью, любовью, —

Чудовищный повис тот звук!

Уж ты сползаешь мимо нас

В свое великое беспутье,

В страну ауканий, отсутствий,

Где долго эхо, где пасутся

Овны и львы, где Волопас

Тебя спасет от здешних судий, —

Где над твоею новой сутью

Невластна никакая власть…

Так я тебя не уберег.

Кренился овощной ларек,

Хрипел и квакал репродуктор.

Меж луковиц и сухофруктов,

Между сандалий и сапог

Ты жил, пока не изнемог.

***

Приемный пункт стеклопосуды.

Продмаг, аптека, павильон

«Дом Быта»…

Не найти отсюда

Куда вошел, не вышел он.

10. 19. 1973

Еще один Исход

Mаме

Утро. Куранты на Спасской Башне

Пробили полдень, и круг замкнулся.

Еврей, не осевший на русской пашне,

Решил отделиться от великорусса, —

Хитроумный народ, добыватель сыра

Из хищной, взведенной судьбой мышеловки,

Галдя, толпится в стенах Овира

Со связкой веревок на изготовке, —

Скоро ему подадут эшелоны

Чтоб из этой страны изойти навеки, —

Из белого снега в мир желто-зеленый

Песков и веерных пальм из Мекки, —

Чтоб там, где их Моисей в трех пальмах

На сорок лет заблудился, построить снова

Свой город-хедер, чтоб не пропало

Ни буквы из сказанного Иеговой, —

Чтоб дети их никогда не знали

Ни издевательств, ни поношений, —

Чтоб их не коснулось черное жало

Душекалечащих унижений.

Ноябрь 1973

Август в Одессе

Звезды сыплются в город

Будто яхонты в ларь.

Над зарезанным вором

Раскачался фонарь.

Окруженный стеною

Неприступных домов,

Млечный путь над тобою

Как светящийся ров;

Слышен говор картавый

Из-за млечных борозд, —

Над еврейским кварталом

Семисвечники звезд, —

Свой народ Иегова

В августовскую ночь

Обрекает на голод

И закрытие почт, —

Ибо жизнь – лотерея:

Сунешь руку в мешок, —

Бог советских евреев

Над твоею душой

Наклонится, как лекарь, —

Замаячат вдали

Милосердие снега,

Неприбранность земли.

Ноябрь 1973

Чудовище

Меня осудит древний назорей.

Егошуа, я пережил твой смертный,

Отпущенный тебе самим Тобою,

Как говорит преданье, возраст жизни.

Я щеки брил и прикасался к мертвым.

Я жил, как все, и погибал, как все…

Об этом стоит рассказать.

Сегодня,

В четвертый год последней трети века

Двадцатого Тобой открытой эры,

Я – санитар одесской неотложки,

Презренный мортус городской клоаки,

В чумном халате сонный фагоцит,

Смежитель глаз, остекленевших в страхе,

Чистильщик смрадных улиц, исповедник

Блатных старух, самоубийц и пьяниц,

Снующий между городом и моргом

Перерезатель петель, собиратель

Людских отбросов, бинтователь ран.

Я – человек, заметивший сгущенье

Сил ненависти, злобы и страданья, —

Болезнь добра и превосходство зла.

Летя сквозь ночь, нанизывая смерти

На сталь антенны рации, в пропахшей

Нашатырем и рвотою карете,

Подпрыгивая в такт булыжной тряски,

Гоня зевак от места катастрофы,

Бинтуя обгоревших, протыкая

Иглою вены, замывая кровь,

Я думал о судьбе объекта чуда,

Рассказанного неким Иоанном:

/глава одиннадцать, стих сорок три/

Ты прикоснулся к Лазарю, Спаситель?

Поцеловал его в уста гнилые?

Иль, может быть, достаточно молитвы,

Чтоб человек воскрес?

Шепни ее.

Ты сам сказал, Господь, познавши муку:

Нет грешных, недостойных воскресенья, —

И смерть – не воздаянье за грехи,

И не итог, а лишь венец страданья!..

Так думал я сегодняшнею ночью,

Снуя пчелой меж городской мертвецкой

И смертным полем города ночного, —

Кощунствуя на грани богохульства,

Перемежая слезы и проклятья,

Бинтуя плоть, накладывая шины,

Плечом с разбега вышибая двери

Самоубийц, закрывшихся для смерти,

Перерезая узелки над ухом

Удавленников, вызывая рвоту

У яд испивших, промывая раны,

Срывая провода с запястий черных, —

Есть и такой вид смерти —

добывая

Из самолета трупы…

О, Господи, вернись, сойди на землю!

Коснись погибших, – среди них есть дети, —

За что им суждены мученья эти?

Их головы на вывихнутых шеях

Закинуты на спины, как у кур…

Уметь спасти, и не спасти, – как можно?..

Ответь, Егошуа. Мессия должен

Нести ответ за все. Никто не ожил.

Опять молчишь? Иль ты бессилен снова,

И эти смерти – дело рук того, кто справа

От твоего плеча в тот день кровавый

Встал на помост перед толпой пасхальной,

И ликовал, гремя цепями?.. – он,

Чье имя Вельзевул или Варраван, —

Твой враг предвечный и двойник зеркальный, —

Сегодня ночью вновь тебя попрал!..

И вот – последний вызов. В низкой хате

Беленой синей известью, у печки,

Под деревенским тканым гобеленом,

На деревянной крашеной кровати,

Негнущиеся руки растопыря,

Лежал хозяин.

Под доской иконы,

Чуть видимая в огоньке лампады,

Стояла Смерть, – в который раз сегодня!

И обтирала косу.

Черт с тобой!

Здесь делать было нечего.

Я вынул

Два пятака и положил на веки.

Плача,

Старуха подвязала челюсть мужу,

И позвала к столу.

Четыре стопки

Налитые до краю самогоном,

Тарелка с огурцами, сало, хлеб.

Я выпил первым. Ночь уже кончалась.

В оконце застучало: сыпал дождь.

Красавица на буром толстом волке,

Похожем на кота, скакала в замок,

Что вышит был касимовскою гладью

Над мордой волка-оборотня слева,

И отражался елочною шишкой

В прелестном розовом пруду, где лебедь,

С короною на крохотной головке,

Крылами бил среди мясистых лилий.

А если еще пристальней всмотреться

В висящий над окоченевшим телом

Наивный гобелен эпохи казней,

Процессов над троцкистами, парадов,

Барачных городов в сибирской пуще, —

Легко атрибутировать изделье

До дня в неделе:

ведь между кувшинок,

Колебля отраженья замка, птицы,

Наивный ткач изобразил круги,

Поднятые невидимым, но страшным —

И для тебя, Христос, признайся в этом! —

Чудовищем из глубины пруда.

1972—1974

Читать фрагменты других книг

Эпоха любви

Лев Мак

(0)

Читать фрагмент

Книга поэм

Лев Мак

(0)

Читать фрагмент

Страницаиз34

СкороКнижный режим