ISBN 978-5-0059-0430-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Вместо предисловия

Я не люблю говорить о себе, особенно в третьем лице (ибо таковым, по сути, является предисловие к любой книге.)

История этой «Книги поэм» такова: за почти 60 лет моей поэтической одержимости, кроме кучи стихов я написал около 32 поэм. В эту вошло 22, не попавший сюда десяток еще ждет своей очереди. Как скоро они будут опубликованы зависит во многом от реакции читателей на эти двадцать две.

Помимо этой книги, я публикую еще пять: «Иудаика», «Эпоха Любви», «Эпоха Надежды» «Эпоха Позора» и «Путинизада».

В них попали избранные мною стихи из предыдущих изданий и Антологий, и новые, написанные сравнительно недавно: их тоже немало.

Большое спасибо Ridero: в том формате, который я избрал, процесс публикации стал намного проще и дешевле. Все они выйдут почти одновременно. Как сказано у классика, книги не горят (хотя их периодически, как это было когда-то с моими в КГБ, обливают спиртом и сжигают). Слава Богу, мне удалось спасти черновики, и вовремя развестись с моей второй женой, – день, который я отмечаю бокалом вина и сегодня.

Лев Мак

Ручей

К любым дверям подходят два ключа.

Порой открыть труднее, чем взломать.

Лечить куда сложнее, чем калечить…

Так ненависть любви противоречит

В любом деяньи. Бедный человек —

Его судьбу планирует машина,

Чей принцип – экономное решенье.

Бессмертие – технически возможно.

На месте встречи прошлого с грядущим

Заложен грандиозный колумбарий,

Роскошная постройка, чье значенье

Есть символ пониманья общей цели,

Основа долгосрочных обязательств

Высоких объяснившихся сторон…

Кто научил машину ненавидеть?

Припоминая стойкость иудеев,

С Рождественской звездою на спине

Из гетто в гетто бродят христиане.

И я с одним из них скитался мимо

Стеклянных мегаполисов вдоль мертвых

Исчерна-желтых рек, пересекая

Заросшие бессмертником долины,

И год назад набрел на это место.

Меж двух холмов, как бы меж двух колен,

Бесстыдно в небо задранных, зияла

В земле ужасная дыра, откуда

Свистел, вздуваясь, ледяной туман.

И крикнул спутник мой, взмахнув рукою:

Пред нами ад, инферно, преисподня!

В его словах был ужас.

Я смеялся:

Что может удивить тебя, скитальца,

Перелиставшего бестселлер страха,

При жизни призывающего смерть?…

Мы подошли к провалу. Здесь был слышен

Невидимый, но странно близкий голос

И плеск, как будто женщина стирала,

И пела, пеньем облегчая труд…

В туман вела тропинка. Осторожно,

Ощупывая посохом дорогу,

Мы начали спускаться в эту бездну,

И оказались через сто опасных,

Слепых, грозящих гибелью шагов,

На плоской крыше глиняного дома.

Хозяйка нам обрадовалась. Жизнь

Ее была еще печальней нашей.

Ее кормил ручей, богатый рыбой.

В него она закидывала сеть…

Зачем я рассказал тебе об этом,

Любимая? Ты плакала, я видел.

Нам голодно и зябко, ты ж привыкла

К подачкам с вертолетов… Вытри слезы.

Та женщина не доверяла жизни.

Жила не помня прошлого, не веря

Грядущему. Не зная очага,

Сушила на камнях сырую рыбу,

Плела из трав веревки, украшала

Слюдой и рыбьей чешуей жилище.

Она сказала нам: «Внизу, в долине

Ручей заполнил круглую воронку

От некогда взорвавшейся ракеты.

Там поселились люди. Я боюсь их.

Мне нужен муж, но я их избегаю.

Мне кажется, они едят друг друга…»

Мой спутник с ней остался. Я ж спустился

В селенье каннибалов и, не съеден,

Был изгнан ими в гибельное место,

Где жить уже нельзя и людоеду.

Там копошились в ядерных отбросах

Вблизи ракетодрома десять грязных,

Бесчувственных существ, не знавших речи.

Одной из них и оказалась ты.

Ну что, ты хочешь к ним опять? Прекрасно.

Скажи мне только, кто живет за скатом

Того холма, что за четвертым кругом?..

Я знаю Данта, но не эту местность.

Смеешься? Что ж, прощай, подруга АДА!

Ручей петляет. Нет пути назад.

1968 – 1973

Петергоф

Ватер-дворник хохочет,

Ибо гейзер сокрыт под отверстием ватер-клозета,

и новая жертва,

Отколовшись от стайки приятелей,

спорящих с гидом,

Семенит, закрывая надушенный зонтик,

под арку сортира…

Ватер-дворник хохочет, а ватер-садовник устало

Давит кнопку на пульте, и в то же мгновенье,

гарцуя

На перистом рыльце фонтана,

Над буквою «Ж» на стене павильона,

Над сжатой в гармошку

Гранитной рекою впадающих в море ступенек,

Над царственным парком фонтанов,

повисших, как ивы,

На твердой кинжальной струе,

не успев облегчиться,

Воспарил человек, ватер-двор озирая в испуге…

Ура, Ватергоф, всешутейше насаженный сад!

Сколь прозрачны стволы твоих пальм,

кипарисов, хвощей,

Иглы брызг,

Камыши и ковыль, и хрустальные удочки,

розги и гроздья,

Их подвески, капель,

Как Версаль в гололед, плеск и шип,

Бижутерия влажных губных и свистящих согласных,

Серебро, виноград,

Как прекрасен алмазный подлесок,

где каждый охотник

Жаждет знать, где синеет фазан…

Будто хлеб, преломив

Семь цветов в секстильонах раздробленных капель,

Село солнце, и вот уже ватер-затейник

Ставит с лязгом рубиновый фильтр

на могучий прожектор,

Машет желтым флажком и включает

Центральный Рубильник.

Начинается Главное Зрелище – скоро полвека

Каждый вечер несметные толпы зевак

Собирает Оно на Центральную Площадь.

Гаснут лампы. Стихают насосы.

Обнажая стальные пеньки,

Хрипло булькая, срублены, валятся рощи.

Тишина нестерпима.

Сейчас, через десять ударов

Сердца, под грубый взволнованный стрекот

трехсот кинокамер,

Плита танцплощадки отъедет по кругу,

И влажное рыло

Бетонной дыры, грозно всхлипнув,

Понюхает звезды.

Грянет гимн, загорится прожектор,

и через мгновенье

Ты увидишь, как, медно ала, в поднебесьи столпясь,

Будто пламя свечи обновляясь в своем умираньи,

С ревом встанет багровая башня, как будто

Ранен кит, на котором стояла земля,

и теперь не водица, —

Кровь отчизны твоей бьет в высокое небо,

и сам ты —

Потрясенный свидетель

последних мгновений свободы!!!

1968

За бойней, вечером

Теперь пора ночного колдовства.

Скрипят гробы, и дышит ад заразой…

Шекспир, Гамлет

Мы измучили землю и небо. Там, где тесно

Человеческой жажде, просторно птице.

Узы веры

Помещают Создателя в центр паутины.

Каждый ловит себя на постыдном,

навязчивом жесте.

С каждой крыши

Мы наблюдаем, как Он созерцает,

Не в силах Ему помешать созерцать, заставить

Вмешаться, спасти от погибели,

снова послать к нам

Если не Сына, то Дочь, – ведь должна быть

Дочь у Бога, родная Сестра всем известного Брата?!..

Жить настоящим почти невозможно.

В горле

Песочных часов, между Еще и Уже, в тесном кране

Сосуда Грааля-Пантагрюэля, в капилляре,

В сгустке растущего тромба, на грани

Кристалла огня, – в поцелуе, агонии, жесте

Заклинающем метаморфозы, – и, бесспорно,

Скорее в поэзии, нежели в прозе.

Ибо Грядущее, вытекая, как выбитый глаз,

В крике боли становится Прошлым для нас.

Снова нужен пророк-оптимист.

Вот и проблема

Утилизации решена: выведен новый

Сорт крыс, пожирающих пластик.

Дезодоранты

Зело украсили жизнь: любовные игры

Боле не пахнут селедкой, —

вульгарный компьютер

Наделяется признаком жизни;

создание гаммы

Мыслящих роботов открывает пришествие эры

Рукотворной природы…

Древняя притча изгнанья из Рая опять актуальна:

Нужен Мессия,

Кто научит нас математике Веры, преподаватель

Техники жизни в бетонных пространствах Грядущего Мира.

Биолог изучает волокна, стоматолог – дупла.

Что не ест саранча, пожирают сомненья.

Погубить человека

Много проще, чем вылечить зуб.

Древний дьявол

Мастерит часы из мясорубки, кроит

Новое знамя из ткани, пропитанной ядом:

Мы целуем его, присягая… Грозно

В полночь светятся окна Его кабинета.

Чистый ветер

Влетает в нечистые легкие и вылетает нечистым.

Души

Наших детей, что откованы нами из гулкой,

Медноблещущей бронзы благих упований,

Перелиты в ременные бляхи, ракетные гильзы,

Антенны радаров…

Что сказать о любви, если смысл бытия

ускользает от слова?

На Кремлевский паркет

Выбегая бесшумно в шевровых сапожках,

Сын сапожника знал, что скроить из шагреневой кожи

Освежеванной пыткой российской Свободы, —

Отныне и присно

Судьба Человечества в сфере высоких

Компетенций тирана, —

ежесекундно

Его благодушие дарит нам жизнь.

Пресса дружно

Называет его миротворцем…

Увы, от Создателя Мира

Его отличает порочная страсть к кулебякам:

Кулебяка есть тяжелая русская пища.

Ее несваренье,

Отягощенное яростью и геморроем, приводит

К цепи событий, порой угрожающих жизни

На планете Земля.

Свобода есть невидимый обряд

Отмены Времени, происходящий просто,

Без церемоний, в полной тишине,

При нескрываемом презрении к Пространству.

В системе единиц свободы боль

Любви равновелика. Отстоянье

Их друг от друга равно сумме бездн.

Эдем и Ад – метафоры свободы.

Но в нашей метафизике убогой

Пространство – Божество, а Время, время —

Не деньги, – Дьявол.

Умри-умри! Кричит ночная птица.

А днем нас убивают по приказу.

Так чувствует себя, страшась болезни,

Доноса, слежки, микрофона в спальне,

Грохочущей гортани пропаганды

Член населения, обычный человек.

Боясь всего, подозреваем всеми,

Седея в играх страха, расставляя

Коллекции невидимых убежищ, —

Тал делаем и говорим.

Наш пафос —

Ирония. Попавши в западню,

Построенную глупым людоедом,

Мы побеждаем смерть, вливаясь в стадо

Его бессмертно блеющих овец.

Мы блеем хором. Здесь блеянье – пропуск

В страну благополучия, пароль

Покорности судьбе, клеймо причастья

К распятию и пыткам миллионов, —

Замена казни медленною пыткой

Предательства, растянутого в жизнь.

Сей грех высвобождает фатум: ангел

Уже не защищает твое темя, —

Кривым мечом перерезает сильный,

Божественный, неодолимый кетгут,

Каким пришита к темени душа.

Встречая солнце за спиной убийцы,

Не слишком торопящегося с казнью,

Оглядываясь на цветы и крылья

Парящих птиц, ощупывая землю,

Любой надежде подставляя сердце,

Мы видим не Эдем, не первородный,

Потерянный по ложному навету

Господний сад, а Первозданный Ужас!..

Павлины, пьющие из пинии, обвитой

Крутой и хищной виноградной гроздью,

Равно ль бессмертны?

Или тот, кто справа, —

Зеркально симметричный левой птице, —

Бессмертнее приятеля?

Что выше:

Хлеб, преломленный Богом, иль вино,

Его рукой разлитое по кружкам?..

Ответьте, ангел стражи, рыжей охрой

Рисованный на дряхлой штукатурке, —

Вновь идеалы смерти движут жизнью,

И надо знать, как поживает Тот, Кто,

Невидимый, стоит за зеркалами

И отражает ненависть в любви.

10.

Летающий сквозь Время, о, великий,

Незримый Соглядатай, помоги мне

Свести концы с концами, горстью следствий

Дать по лицу причине, разделить

Число плодов в садах Семирамиды,

Когда-то жившей в Вавилонской башне,

На пленных и рабов, месивших глину

Для кирпичей во всех ее угодьях, —

Полученное частное пусть станет

Коэффициентом приращенья знанья,

Параболой прогресса…

Ангел Смерти, —

Сочтем эмоции и подытожим в списках

Ты – боль, я – радость, —

Выведем кривую

Зависимости страха от надежды, добра от лжи, —

Чтоб получить в итоге

Трильон оргазмов и миллиард агоний.

11.

Что это я болтаю?.. – не трудитесь,

Любезнейший, изгнать меня из церкви:

Я, право, не агностик.

Богохульство

В наш подлый век, готовый к катастрофам,

Давно не грех, а признак любопытства

(Цинического, правда) к постоянству

Символики трактовок бытия…

Душа сомлечна Вечности,

Надежда

По интенсивности подобна Боли,

И ей равновелика…

В каждой твари,

Коль присмотреться, хрипло дышит Космос…

В гипнозе аналогий есть задача.

Метафора срывает брюки с мифа.

Природа нас копирует: когда-то

Я ужинал на пляже.

Всякий раз

Теперь в мерцаньи шоколадной жести,

Измятой пальцами, я на мгновенье вижу

Зрачок луны и лунную дорогу,

Кипящую от северного ветра.

12.

Змея напоминает колбасу.

Билль о Правах – Свободу.

Крематорий

Похож на кочегарку, – вонь в сортире

Предсказывает дождь и перемену

Господствующих ветров.

Появленье

Арабских стульев в русских магазинах

Посадит мир на пятки по-китайски.

13.

История – картинка с перспективой

Вдаль уходящих войн, рождений, свадеб,

Эмблем, национальных притязаний,

Хор сросшихся, как голос с флейтой,

Пространств и судеб…

На подмостках тесных

По прихоти зловещего суфлера

Встречаются Калигула и Сталин,

Атилла завоевывает Трою,

Елену рвет амброзией, она

Уже не хочет быть Жаклин Онассис…

Ослепшего Тезея Минотавр

Выводит погулять на двор Лубянки…

14.

Слепорожденный мир вопит меж жирных, алых

Колен войны, —

Когда и с кем сблудила?

Кто твой отец, подкидыш?..

Нет ответа.

Добро и Зло, два сросшихся бедром

Вселенских близнеца, с ножом, дубинкой,

Бинтами и свинцовою примочкой,

На сросшуюся ногу припадая,

Спешат к клиенту, чтоб избить, утешить,

И, слезы осушив, оставить в горьком

Недоуменном страхе перед жизнью…

1969 – 1971, Москва

Читать фрагменты других книг

Эпоха любви

Лев Мак

(0)

Читать фрагмент

Иудаика

Лев Мак

(0)

Читать фрагмент

Страницаиз3

СкороКнижный режим