Цитаты из книги Мое пост-имаго

Он весь трясся, но при этом мог думать лишь о том, как не хочет умирать. Ведь он еще столько всего не попробовал, столько всего не узнал, он так мало прожил… Это нечестно! Несправедливо! Почему его кто-то должен есть? Они ведь не в джунглях Кейкута, а в цивилизованном городе, где люди не едят людей… И тут он вспомнил, что он не человек. И заплакал. Горько, жалобно заплакал.

— Я хочу… жить…

Это и есть ответ на тот ваш вопрос почему, доктор. Я не хочу это терять — мне нравится быть… являться человеком.

Но я не мечтатель, нет. Я бюрократ, признаю́сь в этом без тени стыда. Годы, проведенные в банке, оставили на мне свой отпечаток: я много лет видел мир в серо-желтых бумажных цветах, воспринимал людей и их чаяния по большей части лишь в виде колонок цифр.

Что касается кеба доктора Доу, то он обогнул парк и рванул как угорелый по новому озвученному адресу: заверение «Это полицейское дело» обычно является неплохим погонщиком для различного рода личностей, которые поторапливаться не привыкли.

Но при этом кебмены всегда знали, с кем им не стоит показывать характер, поскольку обладали «наметанным глазом» — сложным механизмом, состоящим из различных датчиков, счетчиков миль и прибыли, определителя уровня дохода и измерителя уровня стиля потенциального пассажира.

Одна маленькая девочка и вовсе ползала по отцу, как мартышка по дереву, цепляясь за его пальто, - вот она взобралась к нему на плечи, а вот уже переместилась за спину. Отец крутился-вертелся и все пытался поймать юркое создание, но пару раз девочка его чуть не укусила. Наконец ему удалось схватить ее за шкирку. Держа дочь на вытянутой руке, мужчина подбежал к двери школы, зашвырнул девочку в проем и бросился прочь, придерживая на бегу котелок.

Марго относилась с изрядной долей снисхождения к высокомерным габенским дамам,  которые неукоснительно и до боли дотошно следует всем-превсем правилам, ходят, высоко задрав нос, читают прочим лекции и мнят себя не менее чем профессорами по предмету «Воспитания чада. Академический курс». Она считала, что внутри у этих женщин живут подлинные плутовки, которых те сами стыдятся и всячески скрывают.

– Как я мог им все рассказать? Никто не стал бы ни в чем разбираться! Они тут же обвинили бы меня! – Именно так они и поступили бы, скорее всего. – Притом что я ничего не сделал! – Если бы сделали, было бы не так обидно. Боюсь, в этом городе, чтобы получить справедливое наказание, жизненно необходимо являться преступником. Иначе ничего не стоит попасть за решетку незаслуженно…

– То есть вы это называете «процедурой»? – Разумеется. И вы сейчас портите нам нашу процедуру. Доктор закрыл глаза и замер. – Он что, заснул? – недоуменно спросил Бэнкс. – Нет, – негодующе ответил Джаспер. – Он всегда так делает, когда рядом невежды. Набирается терпения.

Натаниэль Френсис Доу был мрачен, как тень, и холоден, как сквозняк, прошедшийся по спине. А еще он выглядел и вел себя так, словно перманентно раздражен. Кто-то назвал бы его черствым, но правда в том, что за черствость люди частенько принимают прямоту, с которой им сообщают неудобную для них правду. Они не любят тех, кто обходится без смягчения и не боится ранить чью-то чрезмерно чувствительную натуру.

«Свести с ума человека несложно, сложно подстроить так, чтобы сумасшедший делал то, что вам нужно».

- Это Габен, Джаспер, - угрюмо проговорил дядюшка. - Здесь с кем угодно может произойти что угодно. И даже люди, которые кажутся нам хорошими и порядочными, в любой момент способны нас неприятно удивить.

Пройдя по длинному коридору с низким потолком, они оказались у двери, на которой висела табличка: «Грегори Горрин, доктор-аутопсист, полицейский коронер, судебный медицинский эксперт, ваш последний друг».