Цитаты из книги Beloved

Она собралась непременно найти какую-нибудь работу, хоть и боялась покидать Сэти и Возлюбленную на целый день, не зная, что еще может выкинуть та или другая, но наконец поняла, что ее присутствие в доме для обеих, в общем-то, не имеет значения. Она поддерживала в них жизнь, но они не обращали на нее ни малейшего внимания. Ворчали друг на друга, дулись, выясняли отношения, что-то друг у друга требовали и ходили с важным видом; дрожали от страха или от холода, плакали, доводили друг друга до истерики, до бешенства, а подчас и переступали эту грань. Денвер стала замечать, что если Возлюбленная была спокойной и сонно-мечтательной, думая о чем-то своем, то первой тогда начинала Сэти. Она что-то шептала, бормотала какие-то оправдания, что-то рассказывала Возлюбленной, пытаясь объяснить, как все это было на самом деле и почему так произошло. Похоже, Сэти никакого прощения вовсе не требовалось; наоборот, ей хотелось, чтобы в прощении ей отказали. И Возлюбленная с удовольствием оправдывала это ее тайное желание.

Во время Войны, до и после нее, он видел негров настолько потрясенных и растерянных, настолько голодных и усталых, настолько обездоленных, что просто чудо, как это они вообще способны были что-то вспомнить или рассказать. Многие, как и он, прятались в пещерах и охотились на сов, которых ели; многие, как и он, крали пойло у свиней; многие, как и он, спали днем на деревьях, привязавшись к веткам, а шли только ночью; многие, как и он, зарывались в отбросы на помойках и прыгали в колодцы, только бы не попасться в облаву, только бы не заметил патруль и прочие бывалые люди – егеря, ополченцы, те, кого созывают шерифы для подавления беспорядков; только бы не обратили внимания любители позабавиться. Однажды он встретил чернокожего мальчишку лет четырнадцати, который жил в лесу совершенно один и утверждал, что не помнит, чтобы когда-либо жил в настоящем доме. А еще он видел, как схватили и повесили безумную негритянку – за кражу уток, которых она считала своими детьми.

каждый раз во время своих скитаний он не мог не удивляться красоте той земли, что никогда не была его. Он прятался у нее на груди, перебирал ее пальцами в поисках чего-нибудь съедобного, льнул к берегам ее рек, чтобы напиться, – и все-таки старался не любить ее. По ночам, когда небо принадлежало ему одному, ослабев от тяжести этих сокровищ – своих собственных звезд, – он внушал себе: не люби это небо. Не люби эти тихие кладбища и реки с низкими берегами. Не смей любить вон тот одинокий дом в зарослях вишневых деревьев с привязанным рядом мулом и еле светящимся в сумерках окошком – со всем тем, что может взволновать душу. Он очень старался заставить себя не любить эту землю

– Любовь твоя слишком уж тяжела. -(Поль Ди). – Слишком тяжела? Любовь или есть, или ее нет. Легкая любовь – это вообще не любовь. -(Сэти). – Да. Но ведь это тебе не помогло, верно? Разве я не прав? – Помогло. – Как? Твои сыновья ушли из дома, и ты не знаешь, где они. Одна твоя дочь мертва, другая со двора выйти боится. Как же тебе это помогло? – Они не вернулись в Милый Дом. Этот учитель до них не добрался. – Ну знаешь, бывает и похуже, чем в Милом Доме. – Это не мое дело – знать, что хуже. Мое дело – знать, что плохо, и держать своих детей подальше от этого. Я спасла их от ужасной судьбы. Я поступила правильно.

Время никак не желало подчиняться расчетам Сиксо, и совладать с ним он не мог. Однажды, с точностью до минуты рассчитав тридцатимильный поход на свидание с женщиной, он вышел в субботу, когда луна была как раз там, где ей и полагалось быть, добрался до хижины своей возлюбленной еще до того, как в церкви зазвонили к обедне, и ему как раз хватило времени, чтобы поздороваться с ней и тут же отправиться назад, чтобы успеть к утренней перекличке в понедельник. Он шел пешком семнадцать часов, потом посидел у нее ровно час и прошагал еще семнадцать часов в обратном направлении. [...] Вот что такое мужчина.

И каждый раз во время своих скитаний он не мог не удивляться красоте той земли, что была не его землей. Он прятался у нее на груди, перебирал ее пальцами в поисках чего-нибудь съедобного, приникал губами к ее рекам, чтобы напиться, - и все-таки пытался не любить ее. По ночам, когда небо принадлежало ему одному, ослабев от тяжести этих сокровищ - своих собственных звезд, - он внушал себе: не люби это небо. Не люби эти тихие кладбища и реки с низкими берегами. Не смей любить вон тот одинокий дом с сиренью, с привязанным рядом мулом и еле светящимся в сумерках окошком - тем, что может пронзить душу. Он очень старался заставить себя не любить эту землю.