Цитаты из книги Будда на чердаке

Проходит год, и последние следы японцев исчезают из нашего города. На окнах домов сверкают золотые звезды. Красивые молодые вдовы, потерявшие мужей на войне, катят коляски по дорожкам парка. Хозяева выгуливают собак на тенистых дорожках у водохранилища. В центре города, на Главной улице, цветут нарциссы. В новом кафе «Королевские отбивные» полно рабочих с корабельного завода, у которых сейчас перерыв на ланч. Солдаты, приехавшие домой на побывку, разгуливают по улицам, и номера в отеле «Парадиз» никогда не пустуют. Цветочный магазин, прежде принадлежавший японцу по фамилии Кэй, стал парфюмерным и принадлежит мистеру Фоли. Бакалейный магазин Харады не изменился, разве что у него теперь новый хозяин — китаец Вон. Всякий раз, проходя мимо его витрин, мы воображаем, что мистер Харада по-прежнему стоит за прилавком. Но он покинул наш город так же, как и другие японцы. Мы редко вспоминаем о них, точнее, не вспоминаем вовсе. Время от времени до нас долетают слухи из того мира, что лежит по другую сторону гор. Говорят, в пустынях Невады и Юты выросли целые японские города. А в Айдахо японцев сгоняют в поля собирать сахарную свеклу. Вроде бы в Вайоминге видели японских детишек, которые в сумерках вышли из леса, дрожа от холода и голода. Но все эти слухи, скорее всего, далеки от истины. Мы твердо знаем лишь одно: японцы исчезли и пребывают неведомо где, а в этом мире мы вряд ли встретимся вновь.

В конце лета до нас начинают долетать первые слухи о поездах. Люди говорят, что эти поезда очень старые. Чудом уцелевшие реликвии минувших эпох. Паровозы с угольными топками. Их стены проржавели насквозь, вагоны освещаются допотопными керосиновыми лампами. На крышах лежит толстый слой грязи и птичьего помета. Окна почернели от копоти. Поезда переезжают из города в город, но нигде не делают остановки. Они никогда не гудят. Отправляются в путь только в сумерках. «Поезда-призраки». Так говорят те, кому удалось их увидеть. Кое-кто разглядел, как эти поезда поднимаются все выше, пробиваясь сквозь узкие горные ущелья Сьерра-Невады: Алтамонт, Сискийу, Шаста, Техачапи. Кто-то наблюдал, как они направляются к западному краю Скалистых гор. Табельщик на станции в Траки видел, как в окне такого поезда поднялась занавеска и мелькнуло женское лицо. «Японка». Правда, все произошло так быстро, что он ничего не может утверждать с уверенностью. Поезд прибыл на станцию не по расписанию. Женщина выглядела усталой. У нее было маленькое круглое лицо и короткие черные волосы. Неужели это одна из наших японок, спрашиваем мы себя. Может быть, жена хозяина прачечной Ито. Или пожилая женщина, которая по выходным продавала цветы на углу Эдвард-стрит и Стейт-стрит. «Мы называли ее цветочной леди». Или еще кто-то, с кем мы множество раз сталкивались на улице, не замечая.

Война продолжается, и люди все реже выходят из дома. Сейчас не до поездок. Тем более бензин продается по карточкам. На заросших сорняками участках земли разбивают огороды. Тушеные бобы готовят так часто, что дети уже смотреть на них не могут. «Не капризничай», — говорят им матери. А безжалостные отцы снимают с деревьев качели, чтобы отнести в скупку проволоку, которой они были прикручены. Местному Комитету помощи китайцам удается собрать десять тысяч долларов, и мэр лично посылает мадам Чан Кайшэк телеграмму, в которой сообщает эту радостную новость. Помощник пастора уже несколько ночей спит на диване в гостиной. Некоторые из наших детей хотят написать своим японским друзьям, но не могут придумать, о чем им рассказать. У других не хватает мужества сообщить плохие известия. «За твоей партой сидит теперь другой мальчик. Вчера твоя собака попала под машину». Девочку из Северного Фремонта строго отчитал почтальон — по его мнению, переписываться с японцами в военное время могут только предатели. В дома японцев начинают въезжать новые жильцы. Оки и арки, которые приехали сюда в поисках работы. Разорившиеся фермеры из Озаркса. Прибывшие с юга негры, жалкие пожитки которых поместились в несколько грязных узелков. Бродяги и переселенцы. Словом, всякий сброд. Люди, от которых лучше держаться подальше. «Некоторые не умеют ни читать, ни писать». Они работают на военных заводах по десять, а то и по пятнадцать часов в день. Живут по три-четыре семьи в одном доме. Стирают белье во дворах, в жестяных корытах. Позволяют детям бегать без присмотра. По выходным до позднего вечера сидят на скамейках у дверей, курят и выпивают. А нам остается лишь сожалеть о прежних соседях — тихих и спокойных японцах.

С каждым днем официальные уведомления на столбах все больше выцветают. И однажды настает утро, когда исчезает последнее. И в городе ощущается странная опустошенность. Теперь можно считать, что японцы не жили здесь никогда. Брошенные сады стремительно зарастают плющом и вьюнками. Побеги жимолости проворно перебираются с одного двора на другой. Под живыми изгородями, которые больше никто не подстригает, ржавеют лопаты. Под окнами дома семьи Отеро пышным цветом расцвел куст сирени, а на следующий день все цветущие ветви были обломаны. В саду семьи Савада выкопали лимонное дерево. С передних и задних дверей срывают замки. Брошенные машины обдирают, оставляя лишь железные остовы. Чердаки подвергаются опустошительным набегам. Из подвалов извлекаются сундуки и ящики, которые увозят прочь под покровом ночи. Дверные молоточки и фонари исчезают один за другим. Экзотические восточные вещицы ненадолго всплывают в комиссионных и антикварных магазинах на Третьей авеню и расходятся по нашим домам. В одном из ухоженных садов на Мэплридж-роуд среди азалий появляется каменный светильник. В одной из гостиных в Элме картина, изображающая обнаженную купальщицу, сменяется затейливо расписанным бумажным свитком. Под ногами у нас теперь лежат яркие восточные коврики. В восточной части города, среди элегантных молодых матерей, которые оживленно болтают, гуляя с детьми в парке, входят в моду прически, украшенные деревянными палочками для еды. «Я стараюсь не думать, откуда взялись эти палочки, — признается молодая женщина, подбрасывая на коленях малыша. — Что толку переживать?»

Вскоре мы выяснили, что кое-кто из японцев остался в городе. Хозяин игорного дома Хидео Кодама отбывает срок в окружной тюрьме. В городской больнице лежит беременная женщина, которая должна была родить дней десять назад. «Ребенок не хочет появляться на этот свет». В клинике для душевнобольных находится женщина тридцати девяти лет, которая целыми днями бродит по коридорам в халате и тапочках и бормочет по-японски, так что никто не может ее понять. Она знает по-английски только два слова: «вода» и «домой». Врач рассказал, двадцать лет назад двое ее маленьких детей сгорели во время пожара, пока она развлекалась с каким-то мужчиной в соседней роще. На следующий день ее муж покончил жизнь самоубийством. «С тех пор она помешалась», — говорит доктор. В южной части города, в санатории «Прекрасный вид», на кровати у окна лежит двенадцатилетний мальчик, медленно умирающий от туберкулеза позвоночника. Его родители в последний раз навестили его перед отъездом, и теперь он совсем один.

Все чаще мы слышим рассказы о брошенных животных, которые оказались в отчаянном положении. О голодной канарейке, выпорхнувшей из окна дома Фудзимото. Об аквариуме с дохлыми рыбками в окне дома Ямагути. И конечно, о собаках, лишившихся хозяев. Они бродят повсюду, растерянные и понурые. Мы выносим им миски с водой. Бросаем куски хлеба. Предлагаем остатки со своего стола. Мясники угощают их мясными обрезками. Пес семьи Кояма вежливо фыркает и отворачивается. Собака семьи Уеда пробегает мимо, даже не взглянув на нас. Маленький черный скотчтерьер семьи Наканиси, как две капли воды похожий на собаку президента, скалит зубы и не подпускает нас близко. Но все остальные приветливо машут хвостами, всячески выражая свое расположение, и ждут нас у дверей. Через несколько дней мы понимаем, что стали их новыми хозяевами. Некоторые заявляют, что очень рады этому. Кто-то хочет взять колли и спрашивает, нет ли среди брошенных псов собаки этой породы. Молодая женщина, жена солдата, который теперь на войне, приютила у себя собаку семьи Маруяма, черно-рыжую гончую по имени Дюк. Он ходит за ней по пятам и ни на минуту не выпускает из виду. «Теперь у меня есть защитник, — говорит она. — И нам обоим не так одиноко». Иногда по ночам она слышит, как пес скулит во сне, и понимает, что ему снятся прежние хозяева.

Надо признать, что некоторые из нас после исчезновения японцев вздохнули с облегчением. Все мы читали газеты, до всех доходили слухи о секретных складах оружия, найденных в подвалах и на чердаках японских фермеров. И хотя мы были готовы признать, что почти все (если не все без исключения) японцы, жившие в нашем городе, вполне добропорядочные граждане, мы не могли поручиться за их абсолютную лояльность. «Наверняка мы знали о них далеко не все, — говорила одна женщина, мать пятерых детей. — Мне всегда казалось, они что-то скрывают». Рабочий с консервной фабрики, когда его спросили, не страшно ли было жить по соседству с семьей Миямото, признался: «Иногда мне становилось не по себе». Он и его жена относились к японцам настороженно, объясняет он, потому что «от них можно ждать всякого». «Конечно, среди них бывают и хорошие люди, — признает он. — Только поди разберись, кто из них враг, а кто нет». Но в большинстве своем мы не можем поверить, что наши бывшие соседи представляли для нас угрозу. Женщина, которая сдавала дом семье Накамура, говорит, что лучших арендаторов у нее не было. «Такие приветливые. Вежливые. И очень аккуратные, на полу никогда ни соринки, хоть садись и ешь». — «Они были настоящие американцы, — подхватывает ее муж. — Про свою Японию и думать забыли».

Японцы исчезли из нашего города. Их дома опустели. Почтовые ящики переполнены. Никому не нужные газеты валяются на крыльце у входной двери. Брошенные машины стоят на подъездных дорожках. Лужайки в садах зарастают сорняками. На задних дворах вянут тюльпаны. Их кошки одичали и бродят неизвестно где. В прачечных стоят корзины с бельем, которое они не успели постирать. В одном из домов — Эми Саито — звонит и звонит черный телефон. В центре города, на Главной улице, их химчистки по-прежнему заперты. На окнах висят надписи: «Сдается в аренду». Ветер уносит неоплаченные счета и деловые расписки. Цветочный магазин Мурата принадлежит теперь человеку по фамилии Кей. Отель «Ямато» переименован в «Парадиз». Ресторан «Фьюдзи» откроется в конце недели, у него тоже новый владелец. Бильярдная «Микадо» закрыта. Бюро путешествий Иманаси закрыто. Бакалейный магазин Харады тоже закрыт, и на его входных дверях висит написанный от руки плакат, которого никто из нас прежде не видел: «Да пребудет со всеми вами Бог до нашей новой встречи». Разумеется, нам любопытно, кто повесил этот плакат. Один из них? Или один из нас? И если это один из нас, то кто он? Мы расспрашиваем друг друга, но никто ничего не знает. Мы прижимаемся лбами к стеклу и вглядываемся в темноту, словно ожидая, что из сумрака появится сам мистер Харада в линялом зеленом фартуке и предложит нам свежую спаржу, спелую клубнику и отличный салат. Но ничего не происходит. Полки пусты. Пол чисто выметен. Японцев больше нет. Мэр города заверил нас, что для беспокойства нет оснований. «Японцы в полной безопасности», — заявил он, и эта фраза была процитирована в утреннем выпуске «Стар трибьюн». Однако мэр не уполномочен сообщить нам, где теперь японцы. «Если я скажу вам это, место, где они находятся, перестанет быть безопасным», — утверждает он. Но разве есть на свете место более безопасное, чем наш город, думают некоторые из нас.

Некоторые дети думали, что отправляются на пикник. Другие — на прогулку, или в цирк, или на пляж, где целый день будут загорать и купаться. Один мальчик на роликах беспокоился лишь о том, будут ли там, куда он едет, асфальтированные тротуары. Кому-то из детей оставался всего месяц до окончания школы. «Я собирался поступать в Стэнфорд». Одна девочка твердо знала, что, если бы она осталась, ей доверили бы произнести прощальную речь от лица выпускников школы. Кое-кто из детей по-прежнему думал о десятичных дробях. Детям, учившимся в восьмом классе одной из школ Эскондидо, на следующей неделе предстояло сдавать экзамен по английскому языку, и они радовались, что сумели избежать этого испытания. «Я не прочел и половины того, что было задано». Один мальчик из Холлистера увозил с собой белое птичье перо и книгу о птицах Северной Америки, которую подарили ему одноклассники в последний день в школе. Другой мальчик, из Байрона, вез жестянку с землей. Девочка из Айленда — тряпичную куклу с пуговицами вместо глаз. Другая девочка, из Карутерса, волочила за собой скакалку, с которой никак не хотела расстаться. Мальчик из Милпитаса переживал о любимом петухе Фрэнке, которого перед отъездом отдал соседям. «Вдруг они его съедят?» Другой мальчик, из Оушен-Парка, переживал о любимой собаке Тиби, чьи жалобные завывания до сих пор стояли у него в ушах. Мальчик из Маунтин-Вью, одетый в форму скаута, вез сумку с инструментами и походный ящик с посудой. Девочка из Элк-Гроув тянула отца за рукав и без конца повторяла: «Папа, пойдем домой, пойдем домой». Девочка из Хэнфорда волновалась, не прервется ли ее связь с подругой по переписке, Джун, которая жила на Аляске. «Надеюсь, она по-прежнему будет мне писать». Мальчик из Броули только что научился определять время и не отрываясь смотрел на часы на руке. «Время постоянно меняется», — удивлялся он. Мальчик из Парлиера прижимал к груди синее фланелевое одеяло, хранившее запах его комнаты. Девочка с длинными косами из маленького городка в Туларе сжимала кусок розового мела. Она остановилась, чтобы попрощаться с людьми, стоявшими на тротуаре, махнула им рукой и, весело подпрыгивая, побежала дальше. Она уезжала, смеясь. Ей не о чем было сожалеть.

Вскоре до нас стали доходить рассказы о массовых высылках. Из маленького городка на севере долины, где почти все жители занимались выращиванием салата-латука, выслали больше девяноста процентов японских мужчин. Около ста японцев были высланы из охранной зоны рядом с аэродромом. На южном побережье, в бедном рыбацком поселке, все люди нашей национальности были арестованы по единому ордеру. Всех выслали в течение суток, без всяких объяснений и предупреждений. Их рыбацкие лодки были взяты под охрану, вахтенные журналы конфискованы, сети разорваны в клочья и выброшены в море. Согласно заявлению властей, эти рыбаки на самом деле были вовсе не рыбаками, а офицерами вражеского флота. «В чанах для наживки у них нашли морскую форму, завернутую в промасленную бумагу».

В январе нам велели зарегистрироваться в полицейских участках по месту жительства и сдать предметы, которые запрещалось держать дома: огнестрельное оружие, бомбы, динамит, фотографические камеры, бинокли, ножи с лезвиями длиннее шести дюймов, сигнальные устройства, включая фонари и прожекторы, — словом, все, с помощью чего мы могли оказать пособничество врагу в случае нападения. За этим последовали ограничения в передвижении: представителям нашей нации запрещалось отдаляться от своих домов более чем на пять миль. Был введен комендантский час, запрещающий нам появляться на улицах после восьми часов вечера. И хотя почти все мы ложились с петухами, многие впервые в жизни затосковали по ночным прогулкам. «Иногда нам с мужем хочется дойти до миндальной рощи, подышать свежим воздухом». В два часа ночи мы просыпались и, выглянув из окна, видели, как соседи опустошают наши амбары. Но мы не решались высунуться за порог из страха, что полиции станет известно о нарушении комендантского часа. Мы знали: одного телефонного звонка достаточно, чтобы наши имена оказались в списке. И когда у наших старших сыновей вошло в привычку проводить субботнюю ночь в городе и возвращаться домой в воскресенье утром, мы не спрашивали, где они были и с кем. Не спрашивали, сколько она с них взяла. Не спрашивали, почему к воротникам их рубашек приколоты значки с надписью: «Я китаец». «Пусть развлекаются, как считают нужным», — говорили наши мужья. И мы вежливо желали нашим сыновьям доброго утра и спрашивали, что они хотят на завтрак. «Яйца или кофе?»

В три часа ночи одного фермера, который выращивал клубнику, вытащили из постели и вывели из дома в темноту. Это был первый арестованный, которого мы знали лично. «Говорят, они забирают только богатых фермеров». На следующий вечер наемный рабочий с ранчо Шпигель был арестован, когда выгуливал собаку у водохранилища. Его увезли, не дав сменить грязный комбинезон на более приличную одежду, трое суток допрашивали в ярко освещенной комнате без окон, а потом отпустили. Когда жена приехала встречать его на станцию, он ее не узнал. «Он подумал, что я шпионка, которая хочет у него что-то выведать». Вскоре три женщины, которых мы хорошо знали, сообщили, что их мужей тоже забрали. «Его посадили в машину, — рассказывала одна из них, — и больше я его не видела». Два дня спустя домой к нашему конкуренту, единственному фермеру по соседству, который тоже выращивал изюмный виноград (и вполовину не такой сладкий, как наш), явились трое мужчин. Они приковали его наручниками к стулу, в течение трех часов обыскивали дом, а после освободили. Говорят, его жена подавала этим людям кофе с пирожками. Всем нам хотелось знать, что это были за пирожки. С клубничным вареньем? Или с ревенем? А может, это был торт с лимонными меренгами? И как эти люди пили кофе, с сахаром или без? Ночами наши мужья лежали без сна, вспоминая всю свою жизнь и выискивая доказательства того, что их имена тоже попали в список. Наверняка в прошлом они сказали или сделали что-то не так, наверняка они допустили роковую ошибку, наверняка они в чем-то виноваты. В каком-то таинственном преступлении, которое они совершили, сами того не ведая. Но в чем могло состоять это преступление, спрашивали они нас. Может, вся их вина в том, что во время ежегодного осеннего пикника они подняли тост за Японию? Или в том, что позволили себе непочтительные замечания относительно последней речи президента? «Он назвал всех японцев гангстерами». А может, благотворительная организация, которой они сделали пожертвование, каким-то образом связана с врагом? Или кто-то — некий тайный недоброжелатель — оклеветал их перед властями? Но кто он, этот недоброжелатель? Один из клиентов нашей прачечной, с которым мы были не слишком любезны? (Но разве муж несет ответственность за просчет, совершенный женой?) Или угрюмый сосед, клумбу которого наша собака удобряет с упорством, достойным лучшего применения? Как им теперь держаться, спрашивали нас наши мужья, приветливее, чем обычно, или по-прежнему? А как они выглядят, не слишком неряшливо? Вдруг по их лицам сразу видно: они чтото скрывают. Или на их лицах проступает печать злого умысла, такая отчетливая, что она видна всем? Но в чем он состоит, этот злой умысел? Может быть, лица наших мужей — это их единственная вина? Проблема в том, что эти лица никому не нравятся. Более того, едва взглянув на них, люди чувствуют себя оскорбленными.

По вечерам мы сидели в своих кухнях рядом с мужьями, которые читали газеты, пытаясь увидеть между строк, какая участь нас ожидает. Мы обсуждали последние слухи. «Говорят, японцев отправляют в рабочие лагеря, чтобы они снабжали армию продовольствием». Мы включали радио и слушали последние сводки с фронтов. Новости, разумеется, были неутешительными. Враги потопили еще шесть американских военных кораблей, считавшихся непотопляемыми. Вражеские самолеты были замечены в американском небе. Вражеские подводные лодки подходят все ближе к американским берегам. Враг планирует атаковать побережье по всем направлениям. Поэтому сейчас особенно важно, чтобы бдительные граждане сообщали властям обо всех предателях, окопавшихся внутри страны. Помните, что шпионом может быть всякий. Ваш дворецкий, ваш садовник, ваша цветочница, ваша горничная.

Ночи становились все холоднее и длиннее, и каждый день мы узнавали, что забрали еще кого-то. Коммивояжера с юга. Инструктора по дзюдо. Торговца шелком. Клерка судовой компании, который возвращался в контору после обеда. «Его взяли на пешеходном переходе, пока он ждал, когда на светофоре зажжется зеленый». Фермера, который выращивал лук на одном из островов Дельты, обвинили в том, что он планировал взорвать дамбу. «В сарае у него нашли ящик пороха, который он использовал для выкорчевки деревьев». Был арестован сотрудник бюро путешествий. Преподаватель языковых курсов. Фермер, живущий на берегу моря. Его обвинили в том, что он фонарем подавал сигналы вражеским кораблям. Муж Тиёми теперь спал в одежде, потому что каждую ночь ждал, что за ним придут. Будет стыдно, сказал он ей, если его уведут в пижаме. (Именно так поступили с мужем Эйко.) Муж Асако помешался на своих ботинках. «Каждый вечер он начищает их до блеска и ставит в изножье кровати». Муж Юрико, который всю жизнь изменял ей напропалую, теперь мог уснуть, только если она была рядом. «Того, что когдато случилось, все равно не исправишь, — говорила она. — Да и не все ли равно? Если ты вышла замуж, это на всю жизнь». Муж Хацуми каждую ночь, перед тем как лечь в постель, читал короткую молитву Будде. Иногда он даже молился Иисусу, на тот случай, если окажется, что именно он является истинным богом. Муж Масуми страдал от ночных кошмаров. Ему снилось, что воцарилась вечная тьма, в которой исчезли все города. Что море поднимается, поглощая землю. Что небеса падают. Ему снилось, что он оказался один на необитаемом острове. Что его сослали в пустыню. Что он потерял бумажник и опоздал на поезд. Ему снилось, что он видит в толпе свою жену, зовет ее, но она не оборачивается. «Этот человек принес мне только горе и печаль».

Вскоре соседи стали коситься на нас. Маленькая девочка, живущая на ферме у дороги, больше не махала нам рукой из окна. Давние клиенты, которые годами приходили в наши магазины и рестораны, больше не появлялись. Хозяйка, у которой мы служили, миссис Тримбл, подошла к нам, когда мы мыли пол в кухне, и прошептала на ухо: «Ты ведь знала, что скоро начнется война, правда?» Женщины, покупавшие у нас фрукты, теперь обходили наши лотки стороной, потому что боялись, что фрукты отравлены мышьяком. Страховые компании ликвидировали наши страховки. Банки заморозили наши счета. Молочники перестали оставлять молоко у наших дверей. «Распоряжение руководства», — объяснил нам один унылый молочник. Дети, завидев нас, бежали прочь, как испуганные оленята. Пожилые леди, завидев наших мужей, замирали как вкопанные, прижимали к груди сумочки и вопили: «Японцы уже здесь!» И хотя наши мужья пытались нас успокоить… «Они боятся». …мы были не готовы к подобному повороту событий. Не готовы к тому, что нас начали считать врагами. Разумеется, виной всему были статьи в газетах. В них утверждалось, что в тот самый момент, когда началась атака на остров, тысячи наших соплеменников приступили к действиям с точностью отлаженного часового механизма. В этих статьях утверждалось, что все дороги были забиты нашими обшарпанными грузовиками и ржавыми автомобилями. Утверждалось, что мы с полей подавали неприятелю сигналы с помощью сигнальных ракет. Утверждалось, что еще за неделю до атаки наши дети сообщали одноклассникам, что вскоре начнется «большая заваруха». И когда впоследствии учителя расспрашивали этих самых детей, они признавались, что их отцы отмечали известие о налете как великий праздник. «Они даже кричали „Банзай!“». Авторы статей не сомневались, что в случае, если атаке подвергнется материк, все японцы, чьи имена в списке, станут пособниками врага. Статьи сообщали, что все японские фермеры являются солдатами огромной тайной армии. «Их овощные погреба давно превратились в склады оружия». Сообщали, что все японские слуги — это замаскированные агенты вражеской разведки. Сообщали, что все японские садовники прячут в садовых домиках коротковолновые передатчики, по которым передают секретные сведения. Сообщали, что, когда придет время, японцы не станут сидеть сложа руки. Они будут взрывать дамбы. Поджигать нефтяные заводы. Бомбить мосты. Минировать дороги. Устраивать обвалы в тоннелях. Отравлять мирных жителей. А что может остановить японца, решившего привязать к поясу динамитные шашки и врезаться в толпу в каком-нибудь большом универмаге? «Ничто».

«Я слышала, они арестовали синтоистского священника только за то, что у него нашли игрушечную бамбуковую флейту». Что нам было известно об этом списке? Мы знали, что он был составлен поспешно, в то самое утро, когда началась война. Или его составляли больше года. А может, он существовал почти целое десятилетие. Список подразделялся на три категории: «несомненно опасен» (категория А), «потенциально опасен» (категория В) и «сочувствующий неприятелю» (категория С). Вероятность того, что твое имя окажется в списке, была ничтожно мала. Вероятность того, что твое имя окажется в списке, была чрезвычайно велика. В этот список входили только представители нашей нации. В этот список, помимо японцев, входили немцы и итальянцы, но их имена стояли ближе к концу. Список был написан несмываемыми красными чернилами. Список был отпечатан на машинке. Никакого списка вообще не существовало. Список существовал, но только в голове начальника военной разведки, который славился превосходной памятью. Список был порождением нашего воображения. Список включал в себя более пятисот имен. Список был бесконечен. После очередного ареста в список вносилось новое имя. Новые имена появлялись в списке каждую неделю. Каждый день. Каждый час. Некоторые из нас получали по почте анонимные письма, в которых сообщалось, что вскоре настанет черед наших мужей. «Думаю, вам лучше уехать из города». Другие рассказывали, что на поле их мужьям угрожают озлобленные филиппинцы. «Они окружали его с ножами в руках». Хитоми, которая больше десяти лет работала экономкой в имении «Принц», среди бела дня взяли под прицел пистолета и напугали до полусмерти. Мицуко после ужина вышла из дома, чтобы собрать яйца из-под кур, и увидела, что в ее хлеву пылает пожар. Мы все знали, что это только начало.