Цитаты из книги มหาวิหารนอเทรอ-ดาม แห่งกรุงปารีส

Святые были его друзьями и благословляли его; чудовища также были его друзьями и охраняли его.

Иногда и ухо обретает зрение.

Sileto et spera - Молчи и надейся (лат.)

Того, кто пьян, того, кто пьян, - того в бурьян!

Может быть, вы сам дьявол, но на сегодняшний вечер мы друзья. Завтра я уплачу все: и долг моего кошелька и долг моей шпаги.

Ибо любовь подобна дереву: она растёт сама собой, глубоко запуская в нас свои корни, и не редко продолжает зеленеть даже в опустошенном сердце.

Если ты исчадие ада, я последую за тобой. Тот ад, в котором будешь ты, - мой рай!

Власть поэзии над толпой велика.

Впро4ем, следует отдать ему справедливость: его 3ло6ность, надо думать, не 6ыла врождённой. С первых же своих шагов среди людей он по4увствовал, а 3атем и ясно осо3нал се6я существом отверженным, оплёванным, 3аклеймённым. 4елове4еская ре4ь 6ыла для него ли6о и3дёвкой, ли6о проклятием. Подрастая, он встре4ал вокруг се6я лишь ненависть и 3ара3ился ею. Преследуемый всео6щим о3ло6лением, он сам поднял оружие, которым 6ыл ранен.

– О презренный! Кто вы? Что я вам сделала? Вы ненавидите меня? За что же? – Я люблю тебя! – крикнул священник. Слезы у нее внезапно высохли. Она бессмысленно глядела на него. Он упал к ее ногам, пожирая ее пламенным взором. – Слышишь? Я люблю тебя! – повторил он. – О, что это за любовь! – содрогаясь, промолвила несчастная. – Любовь отверженного, – сказал он.

Море человеческих страстей волнуется и бурлит, когда ему некуда излиться, как оно переполняется, вздымается, выливается из берегов, как оно подмывает человеческое сердце, раздражается внутренними стонами и глухими содроганиями до тех пор, пока не прорвет плотины и не вырвется из своих берегов.

Le ciel derrière étincelait d'étoiles

– Каким же надо быть, чтобы вам понравиться? – продолжал Гренгуар. – Надо быть мужчиной.

Тогда Квазимодо поднял свой взор на цыгану, тело которой, вздернутое на виселицу, билось в последних предсмертных судорогах под ее белой одеждой, потом взглянул вниз на архидьякона, распростертого у подножия башни, потерявшего всякий человеческий облик, и с рыданием, всколькнувшим его уродливую грудь, произнес: - Вот все, что я люблю!

Куактье взял руку короля и с ученым видом стал щупать пульс. - Взгляните, Копеноль, - сказал, понизив голос, Рим. - Вот он сидит между Куактье и Тристаном. Это весь его двор. Врач - для него, палач - для других.

Надо неустанно перелистывать эту книгу, созданную зодчеством, и восхищаться ею, но не должно умалять величие здания, воздвигаемого книгопечатанием.