Цитаты из книги Заповедник

- Миша, ты любил свою жену?

• Кому?! Жену-то? Бабу, в смысле? Лизку, значит? - всполошился Михал
• Лизу. Елизавету Прохоровну.
• А чего ее любить? Хвать за это дело и поехал...
• Что же тебя в ней привлекало?

• Спала аккуратно, - выговорил он, - тихо, как гусеница...

Таня ходила по инстанциям, оформляла документы. Жаловалась мне на бюрократов и взяточников.

— У меня в сумке, — говорила она, — десять плиток шоколада, четыре билета на Кобзона и три экземпляра Цветаевой…

Вдруг я заметил, что Таня беседует с Марианной Петровной. Я почему-то всегда беспокоюсь, если две женщины остаются наедине. Тем более что одна из них – моя жена.

- Думай о чем-нибудь постороннем. Я всегда думаю о разных неприятностях. О долгах, о болезнях, о том, что меня не печатают. – А я думаю о тебе. Ты – моя самая большая неприятность.

Рассказывал ей о маленьком гениальном человеке, в котором так легко уживались Бог и дьявол. Который высоко парил, но стал жертвой обыкновенного земного чувства. Который создавал шедевры, а погиб героем второстепенной беллетристики. Дав Булгарину законный повод написать:

«Великий был человек, а пропал, как заяц…»

И всё-таки, с дружбой было покончено. Нельзя говорить: «Привет, моя дорогая!» женщине, которой шептал Бог знает что. Не звучит…

Интеллигенция наиболее придирчива и коварна. Готовясь к туристскому вояжу, интеллигент штудирует пособия. Какой-нибудь третьестепенный факт западает ему в душу. Момент отдаленного родства. Курьезная выходка, реплика, случай… Малосущественная цитата… И так далее.

Я давно заметил: у наших художников имеются любимые объекты, где нет предела размаху и вдохновению. Это в первую очередь – борода Карла Маркса и лоб Ильича…

Жизнь расстилалась вокруг необозримым минным полем. Я находился в центре.

Ты в Кулунде бывал? Удовольствие ниже среднего…

Я тебе все напишу между строк…

– Вы любите Пушкина? – неожиданно спросила она, Что то во мне дрогнуло, но я ответил: – Люблю… «Медного всадника», прозу… – А стихи? – Поздние стихи очень люблю. – А ранние? – Ранние тоже люблю, – сдался я. – Тут все живет и дышит Пушкиным, – сказала Галя, – буквально каждая веточка, каждая травинка. Так и ждешь, что он выйдет сейчас из за поворота… Цилиндр, крылатка, знакомый профиль… Между тем из за поворота вышел Леня Гурьянов, бывший университетский стукач.

- Что тебя удерживает? Эрмитаж, Нева, березы?

• Березы меня совершенно не волнуют.
• Так что же?
• Язык. На чужом языке мы теряем восемьдесят процентов своей личности. Мы утрачиваем способность шутить, иронизировать. Одно это меня в ужас приводит.

Старухи брезгливо меня рассматривали. Я попытался улыбнуться: — Взгляните на меня с любовью! Старухи вздрогнули и пересели.

Его улыбка выражала несовершенство мира и тяжелое бремя ответственности за чужие грехи. Лицо тем не менее оставалось заурядным, как бельевая пуговица.

Но ссориться было глупо. Ссорятся люди от полноты жизни...

А ведь я мог сразу же подойти к ней. И теперь мы бы сидели рядом. Это могло быть так естественно и просто. Однако все, что просто и естественно - не для меня.

Тебя не публикуют, не издают. Не принимают в свою компанию. В свою бандитскую шайку. Но разве об этом ты мечтал, бормоча первые строки?