Цитаты из книги Заповедник

Майор Джафаров вызывает и говорит:

«Твоя фамилия?»

А я ему:

«Манда кобылья...»

Либо жить, либо писать

Мы продолжали балансировать на грани разрыва. Говорят, подобные браки наиболее долговечны.

Стасик еще раз выпил и таинственно понизил голос: — Антр ну! Между нами! Давно вынашиваю планы эмиграции. Имею ровно одну тридцать вторую часть еврейской крови. Мечу на должность советника президента. Храню утраченный секрет изготовления тульских пряников...

Оглядываясь, ты видишь руины? Этого можно было ожидать. Кто живёт в мире слов, тот не ладит с вещами.

Увезли с концами. Порядок есть порядок... - А ты говоришь, худого не делали. - Худого, ей-богу, не делали. Жидов и цыган - это как положено... - Чем же тебе евреи не угодили? - Евреев уважаю. Я за еврея дюжину хохлов отдам. А цыган своими руками передушил бы. - За что? - Как за что?! Во дает! Цыган и есть цыган.

Он бросился па товароведа с кулаками. Но тот, как все бритоголовые мужчины, оказался силачом и действовал решительно. Он мгновенно достал изо рта вставной зуб на штифтовом креплении... Быстро завернул его в носовой платок. Сунул в карман. И наконец принял боксерскую стойку. К этому времени художник остыл. Он ел фаршированную рыбу, то и дело восклицая; - Потрясающая рыба! Я хотел бы иметь от нее троих детей...

Знаете, я столько читал о вреде алкоголя! Что навсегда решил бросить... читать.

Бывало, что я напивался и тогда звонил ей.

— Это мистика! — кричал я в трубку. — Самая настоящая мистика… Стоит мне позвонить, и ты каждый раз говоришь, что уже два часа ночи…

Затем он сел и уставился на меня долгим, грустным, почти трагическим взглядом. Его улыбка выражала несовершенство мира и тяжёлое бремя ответственности за чужие грехи. Лицо, те не менее, оставалось заурядным, как бельевая пуговица. Портрет над его головой казался более одушевленным.(Лишь к середине беседы, я вдруг понял, что это не Дзержинский, а Макаренко).

Борька пьяный и Борька трезвый настолько разные люди, что даже не знакомы друг с другом.

За ее спиной я видел написанное мелом ругательство. Хула без адреса. Феномен чистого искусства.

— Ты уверен, что это жилая комната? — Было время — сомневался. Я здесь порядок навел. Посмотрела бы, что раньше творилось. — Крыша дырявая. — В хорошую погоду это незаметно. А дождей вроде бы не предвидится. — И щели в полу. — Сейчас еще ничего. А раньше через эти щели ко мне заходили бездомные собаки. — Щели так и не заделаны. — Зато я приручил собак…

Кастрюля, полная взаимного раздражения, тихо булькая, стояла на медленном огне…

Нельзя уйти от жизненных проблем... Слабые люди преодолевают жизнь, мужественные - осваивают... Если живёшь неправильно, рано или поздно что - то случится...

Пришлось мне идти за водкой... - Мне - полную, - сказал он и добавил: - Люблю полненьких.

В прихожей у зеркала красовалась нелепая деревянная фигура — творение отставного майора Гольдштейна. На медной табличке было указано: Гольдштейн Абрам Саулович. И далее в кавычках: «Россиянин».

Фигура россиянина напоминала одновременно Мефистофеля и Бабу Ягу.

«Где ты, Русь?! Куда все подевалось?! Где частушки, рушники, кокошники?! Где хлебосольство, удаль и размах?! Где самовары, иконы, подвижники, юродивые?! Где стерлядь, карпы, мед, зернистая икра?! Где обыкновенные лошади, черт побери?! Где целомудренная стыдливость чувств?!.»