Цитаты из книги Our Endless Numbered Days

После ужина мы отправились спать. На этот раз отец не разговаривал; полагаю, ему просто нечего было сказать. Хотя я слышала, как он плачет. Но у меня не нашлось сил его успокаивать. Через некоторое время он вылез из своей кровати и протопал к моей. – Уте, пусти меня, – прошептал он и взялся за меховое одеяло. Я притворилась, что сплю. – Пожалуйста, Уте, – заныл он. Я зажала одеяло коленями и вцепилась в него руками. – Это наша последняя ночь, – пробормотал он и так дернул одеяло, что оно выскользнуло из-под меня, и он смог улечься рядом. Я лежала неподвижно, вытянув руки вдоль тела и закрыв глаза, и представляла, какой вид открывается с дерева, как грациозно изгибается земля, спускаясь к реке и снова поднимаясь на другом берегу.

По утрам отец оставлял зарубку на дверном косяке, но, дойдя до шестнадцати, перестал это делать. – Мы больше не будем жить по каким-то чужим правилам, не будем считать часы и минуты, – заявил он. – Когда просыпаться, когда ходить в церковь, когда на работу. Я не помнила, чтобы мой отец когда-нибудь ходил в церковь или даже на работу. – Календарь лишь напоминает нам, что наши дни сочтены, что с каждым новым днем мы приближаемся к смерти. Отныне, Пунцель, мы будем жить, ориентируясь лишь на солнце и время года. – Он поднял меня на руки и, хохоча, покрутил в воздухе. – Наши дни будут бесконечными.

Я бы много чем могла заняться, но все дела казались необязательными и бессмысленными - ведь ни от одного из них не зависела наша жизнь. Можно было посмотреть телевизор, почитать книжку, записать свои мысли или нарисовать то, что сохранилось в памяти, - как настойчиво советовала мне доктор Бернадетт; еще можно было послушать «Детей железной дороги» - я проверила: пластинка по-прежнему хранилась в шкафчике. Уте оставила попытки вывести меня из летаргии и довольствовалась тем, что я нахожусь внизу, где она может за мной приглядывать. Она не понимала: выбор был так велик, что я решила не делать ничего. Я предпочитала тихо лежать, ни о чем не думая.

Я и представить себе не могла, что эта женщина, с обветренным морщинистым лицом и мешками под глазами, стоявшая возле амбара с коровой на веревке, будет последним человеком из реального мира, которого я увижу в ближайшие девять лет. Если бы я знала это, то, наверное, ухватилась бы за ее юбку, вцепилась бы в передник, встала бы на колени, обвив руками ее крепкую ногу. Я бы приросла к ней, как моллюск к раковине или как сиамский близнец, так что ей пришлось бы волочить меня с собой, чтобы подоить корову утром или помешать кашу на плите. Если бы я знала, я бы ни за что ее не отпустила.