Цитаты из книги Το όνομα του ρόδου

Я написал роман потому, что мне захотелось. Полагаю, что это достаточное основание, чтобы сесть и начать рассказывать. Человек от рождения - животное рассказывающее. Я начал писать в марте 1978 года. Мне хотелось отравить монаха. Думаю, что всякий роман рождается от подобных мыслей.

Чем старее я становлюсь, чем сильнее утверждаюсь, в своей дряхлости, искательству Господа, тем с меньшим уважением я отношусь к таким качествам, как ум, тяготеющий к познанию, и воля, тяготеющая к действованию; и все больше преклоняюсь душой, как к единственному способу спасения, к вере, которая ждет терпеливо и не ставит лишних вопросов.

Даже у Аристотеля говорится о шутках и словессловесных играх, как о средствах наилучшего познания истин и что, следовательно, смех не может быть дурным делом, если способствует откровению истин.

...и поймал себя на мысли: «Хорошо хоть инквизиция вовремя подоспела!»

Прав был Бэкон, когда сказал, что первая обязанность ученого – знать языки

Средние века - это наше детство, к которому надо возвращаться постоянно, возвращаться за анамнезом...

всегда полезно, чтобы те, кого ты боишься, сами испугались тебя.

...он хватал книгу за книгой и при каждом новом названии испускал восторженный возглас: либо оттого, что видит знакомую книгу, либо оттого, что видит книгу, которую давно искал, либо, наконец, оттого, что видит книгу, о которой никогда ничего не слышал.

Краса космоса является не только в единстве разнообразия, но и в разнообразии единства.

Затем я постиг бездну и другие бездны, которые она призывала.

В старой пословице сказано: пером правят три пальца, а работает все тело. И работает, и устает, и болит.

Один семнадцатилетний юноша сказал, что ничего не понял в моих богословских дискуссиях, но воспринимал их как некое продолжение пространственного лабиринта. Эти куски текста для него – то же самое, что «жуткая» музыка в фильмах Хичкока.

Что такое любовь? На всем свете ни человек, ни дьявол, ни какая-нибудь иная вещь не внушает мне столько подозрений, сколько любовь, ибо она проникает в душу глубже, нежели прочие чувства. Ничто на свете так не занимает, так не сковывает сердце, как любовь.

Автору следовало бы умереть, закончив книгу. Чтобы не становиться на пути текста.

<...> граница между лекарством и ядом почти незаметна, греки и то и другое называли pharmakon.

Люди посчитали меня мудрецом, потому что я выиграл, но им было неведомо великое множество случаев, в которых я выходил дураком потому, что проигрывал....

...средневековье – моя мысленная повседневность...

Он во многих отношениях великий человек – во всяком случае, был… От этого и странность. Только мелкие люди кажутся совершенно нормальными. Убертин мог бы быть одним из тех еретиков, которых сжег на костре. А мог бы – кардиналом святейшей римской церкви. И был, заметь, на волосок от обоих извращений. Когда я говорю с Убертином, мне кажется, будто ад – это рай, увиденный с обратной стороны.