Цитаты из книги Басни

Выходя, он в зеркало увидал её лицо, бледное, с дрожащими губами. Он и хотел остановиться и сказать ей утешительное слово, но ноги вынесли его из комнаты, прежде, чем он придумал, что сказать.

"Зачем я не умерла?" - вспомнились ей тогдашние её слова и тогдашнее чувство. И она вдруг поняла то, что было в её душе. Да, это была та мысль, которая одна разрешала всё. "Да, умереть!.."

-Она очень милая, очень, очень жалкая, хорошая женщина, - говорил он, рассказывая про Анну, её занятия и про то, что она велела сказать. -Да, разумеется, она очень жалкая, - сказала Кити, когда он кончил.

"Какая удивительная, милая и жалкая женщина", - думал он [Лёвин], выходя со Степаном Аркадьичем на морозный воздух.

Перед отъездом Вронского на выборы, обдумав то, что те сцены, которые повторялись между ними при каждом его отъезде, могут только охладить, а не привязать его, Анна решилась сделать над собой все возможные усилия, чтобы спокойно переносить разлуку с ним. Но тот холодный, строгий взгляд, которым он посмотрел на неё, когда пришёл объявить о своём отъезде, оскорбил её, и ещё он не уехал, как спокойствие её уже было разрушено.

Если б Лёвин мог понять, как он понимал, почему подходить к кассе на железной дороге нельзя иначе, как становясь в ряд, ему бы не было обидно и досадно; но в препятствиях, которые он встречал по делу, никто не мог объяснить ему, для чего они существуют.

"Сначала будет, как теперь, что-то неясное, затаённое, а потом она привыкнет. Во всяком случае я всё могу отдать ей, но не свою мужскую независимость", - думал он [Вронский].

Ты не поверишь, какое для меня наслажденье эта хохлацкая лень.

"Я себе не говорю, хотя мне тяжело, очень тяжело", - сказал он с выражением угрозы кому-то за то, что ему было тяжело.

- Положение её тяжело в свете, я понимаю. - В свете это ад! - мрачно нахмурившись, быстро проговорил он. - Нельзя представить себе моральных мучений хуже тех, которые она пережила в Петербурге в две недели...

- Какая муха тебя укусила? Что же тебе показалось, если молодой человек... Но место, в которое Лёвина укусила муха, видно, ещё болело, потому что он опять побледнел, когда Степан Аркадьич хотел объяснить причину, и поспешно перебил его: - Пожалуйста, не объясняй причины! Я не мог иначе!

"Ты пойми, что я не ревную - это мерзкое слово. Я не могу ревновать и верить, чтоб... Я не могу сказать, что я чувствую, но это ужасно... Я не ревную, но я оскорблён, унижен тем, что кто-нибудь смеет думать, смеет смотреть на тебя такими глазами..."

Разговор о лошадях занимал его, но ни на минуту он не забывал Анны, невольно прислушивался к звукам шагов по коридору и поглядывал на часы в камине.

Сколько потом она придумывала слов, которые она могла сказать ему! А теперь она ничего не умела и не могла сказать. Но Серёжа понял всё, что она хотела сказать ему. Он понял, что она была несчастлива и любила его.

Горе её было тем сильнее, что оно было одиноко. Она не могла и не хотела поделиться им с Вронским. Она знала, что для него, несмотря на то, что он был главною причиной её несчастья, вопрос о свидании её с сыном покажется самою неважною вещью. Она знала, что никогда он не будет в силах понять всей глубины её страданья; она знала, что за его холодный тон при упоминании об этом она возненавидит его. И она боялась этого больше всего на свете и потому скрывала от него всё, что касалось сына.

Ему было девять лет, он был ребёнок; но душу свою он знал, она была дорога ему, он берёг её, как веко бережёт глаз, и без ключа любви никого не пускал в свою душу.

В смерть, про которую ему так часто говорили, Серёжа не верил совершенно. Он не верил в то, что любимые им люди могут умереть, и в особенности в то, что он сам умрёт. Это было для него совершенно невозможно и непонятно.

Он отгонял от себя эти мысли, он старался убеждать себя, что он живёт не для здешней, временной жизни, а для вечной, что в душе его находится мир и любовь. Но то, что он в этой временной, ничтожной жизни сделал, как ему казалось, некоторые ничтожные ошибки, мучало его так, как будто и не было того вечного спасения, в которое он верил.

Я слаб. Я уничтожен. Я ничего не предвидел и теперь ничего не понимаю.