Цитаты из книги Басни

- Когда ехать? Да чем раньше, тем лучше. Завтра не успеем. Послезавтра.

• Да… нет, постой. Послезавтра воскресенье, мне надо быть у maman, - сказал Вронский, смутившись, потому что, как только он произнёс имя матери, он почувствовал на себе пристальный подозрительный взгляд. Смущение его подтвердило ей её подозрения. Она вспыхнула и отстранилась от него. Теперь уже не учительница шведской королевы, а княжна Сорокина, которая жила в подмосковной деревне вместе с графиней Вронской, представлялась Анне.
• Ты можешь поехать завтра? – сказала она.
• Да нет же! По делу, по которому я еду, доверенности и деньги не получатся завтра, - отвечал он.
• Если так, то мы не уедем совсем.
• Да отчего же?
• Я не поеду позднее. В понедельник или никогда!
• Почему же? – как бы с удивлением сказал Вронский. – Ведь это не имеет смысла!
• Для тебя это не имеет смысла, потому что тебе до меня никакого дела нет. Ты не хочешь понять моей жизни. Одно, что меня занимало здесь, - Ганна. Ты говоришь, что это притворство. Ты ведь говорил вчера, что я не люблю дочь, а притворяюсь, что люблю эту англичанку, что это ненатурально; я бы желала знать, какая жизнь для меня здесь может быть натуральна!

• Я никогда не говорил этого; я говорил, что не сочувствую этой внезапной любви.
• Отчего ты, хвастаясь своею прямотою, не говоришь правду?
• Я никогда не хвастаюсь и не говорю неправду, - сказал он тихо, удерживая поднимавшийся в нем гнев. – Очень жаль, если ты не уважаешь…
• Уважение выдумали для того, чтобы скрыть пустое место, где должна быть любовь. А если ты больше не любишь меня, то лучше и честнее это сказать.
• Нет, это становится невыносимо! – крикнул Вронский, вставая со стула. И, остановившись пред ней, он медленно выговорил: - Для чего ты испытываешь мое терпение? – сказал он с таким видом, как будто мог сказать еще многое, но удерживался. – Оно имеет пределы.
• Что вы хотите этим сказать? – вскрикнула она, с ужасом вглядываясь в явное выражение ненависти, которое было во всем лице и в особенности в жестах, грозных глазах.
• Я хочу сказать… - начал было он, но остановился. – Я должен спросить, чего вы от меня хотите.
• Чего я могу хотеть? Я могу хотеть только того, чтобы вы не покинули меня, как вы думаете, - сказала она, поняв все то, чего он не досказал. – Но этого я не хочу, это второстепенно. Я хочу любви, а ее нет. Стало быть, все кончено!

• Постой! По… стой! – сказал Вронский, не раздвигая мрачных бровей, но останавливая ее за руку. – В чем дело? Я сказал, что отъезд надо отложить на три дня, ты мне на это сказала, что я лгу, что я нечестный человек.
• Да, и повторяю, что человек, который попрекает меня, что он всем пожертвовал для мня, - сказала она, вспоминая слова еще прежней ссоры, - что это хуже, чем нечестный человек, - это человек без сердца.

и были так новы и приятны, что Анна чувствовала себя непростительно счастливою. Чем больше она узнавала Вронского, тем больше она любила его. Она любила его за его самого и за его любовь к ней. Полное обладание им было ей постоянно радостно. Близость его ей всегда была приятна. Все черты его характера, который она узнавала больше и больше, были для нее невыразимо милы. Наружность его, изменившаяся в штатском платье, была для нее привлекательна, как для молодой влюбленной. Во всем, что он говорил, думал и делал, она видела что-то особенно благородное и возвышенное. Ее восхищение пред ним часто пугало ее самое: – она искала и не могла найти в нем ничего непрекрасного. Она не смела показывать ему сознание своего ничтожества пред ним.

Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему

– Ты знаешь, что капитал давит работника, – работники у нас, мужики, несут всю тягость труда и поставлены так, что, сколько бы они ни трудились, они не могут выйти из своего скотского положения. Все барыши заработной платы, на которые они могли бы улучшить свое положение, доставить себе досуг и вследствие этого образование, все излишки платы – отнимаются у них капиталистами. И так сложилось общество, что чем больше они будут работать, тем больше будут наживаться купцы, землевладельцы, а они будут скоты рабочие всегда. И этот порядок нужно изменить, – кончил он и вопросительно посмотрел на брата.

– Эти глупые шиньоны! До настоящей дочери и не доберешься, а ласкаешь волосы дохлых баб

Всякий человек, зная до малейших подробностей всю сложность условий, его окружающих, невольно предполагает, что сложность этих условий и трудность их уяснения есть только его личная, случайная особенность, и никак не думает, что другие окружены такою же сложностью своих личных условий, как и он сам

– Вы сами учите? – спросил Левин, стараясьсмотреть мимо выреза, но чувствуя, что, куда бы он ни смотрел в ту сторону, он будет видеть вырез.

– Да, как орудие, я могу годиться на что-нибудь. Но, как человек, я – развалина, – с расстановкой проговорил он.