Цитаты из книги Пост

Сильней любви только клей шибает – но клей еще добыть надо, а любовь всегда с собой.

Егору хочется подойти к ней, но очень не хочется к ней подходить.

Не тот правильный казак, кто от казачки родился, а тот, кто мундира не опозорил.

Мы думали, у вас там тоже передохли все, в вашей треклятой, гнилой, мерзостной Москве! Мы думали, мир весь кончился, везде дьявол правит, как у нас. А вы тут вот – как у Христа за пазухой, за речкой за вашей. Богу мо́литесь! Кре́ститесь! И к нам еще солдат шлете, покорять нас. Снова оголодали до земель, до власти. Ну так вот вам, кушайте! Пусть нигде не будет тогда мира. Если чума – то пускай везде чума!

Внутри Садового бордели держать запрещено, Кригов говорил, благолепие нарушают.

Ярославль город обычный: тут сталинка, тут панелька, тут трехэтажная стекляшка ТЦ, тут карусель, тут помойка, тут памятник Ленину в голубином дерьме, тут церковь обшелушенная. Машины ржавые в вечной пробке – как банки из-под шпрот; перекати-поле и коряги какие-то, которые до войны считались деревьями, а после войны без присмотра обезумели и разрослись, как придется.

Говорят, перед Распадом слушали совсем другую музыку, но она вся была в Сети, и от нее не осталось ни записей, ни постеров. А от русского рока сохранилась масса всякой требухи: и диски, и кассеты, и плакаты.

Россия ж, брат, везде одинаковая, кроме Москвы.

В учебниках истории, по которым Егора заставляют учиться, все заканчивается благостно: процветание, справедливость, вхождение в новую эру. А где эта эра накрылась медным тазом, туда учебник уже не достает.

Глухому лучше слышно!

– Говорят, что по-настоящему отпустить от себя своего ребенка значит признать его право сделать все, что угодно. Даже умереть.

Есть те, кого уже не спасти. Кто в прошлом застрял. А остальных нужно пытаться вытащить.

А люди, знаешь, они такие: им либо жрать подавай, либо хоть сказочку какую расскажи, чтобы не слышно было, как в пузе урчит.

В ней сидит Тамара – в халате с цветами, перебирает четки. Перед ней чашка с чаем. Глаза бессонные. Руки скрещены. Матрона Московская и та повеселей с фотографии глядит.

Во дворе его нет – проповедь окончена, толпа разошлась – только мать сидит на скамеечке, смотрит на окно. Егору хочется подойти к ней, но очень не хочется к ней подходить.

Заходит, сверкает единственным глазом, усаживается в кресло для посетителей и принимается сворачивать самокрутку из пятисотки. У него пятисотка старая, засаленная, и Полкан обреченно думает, что и раскуриваться будет плохо, и куриться будет плохо, и будет коптить ему кабинет салом с пальцев давно сгинувших людей.

Когда ты красивый, тебе кажется, что мир добрее, чем есть на самом деле. Он на половину наполнен улыбающимися людьми, которые находятся угодить тебе. Постоянно дарят что-то, куда-то зовут, слушают тебя внимательно, какую бы белиберду ты не несла, смеются твоим шуткам, сами все время пытаются тебя рассмешить.

Прум-пурум-пум-пум, бляха...

Ненависть и любовь горят одинаково хорошо.