Цитаты из книги Анти-ты

В пирамиде Маслоу типичного миллениала появилась еще одна ступень: показывать смешное. Когда ты в депрессии, очень важно помнить о том, что приносит тебе удовольствие. И меня не столько радует смотреть смешные видео, сколько показывать их. Может, это как у котов, которые приносят хозяевам мертвую мышь в качестве подарка? Для меня это важно: иметь возможность включить то, что когда-то меня рассмешило, чтобы рассмешить кого-то другого. Это стало базой нашей дружбы с Ивой. Половина ее диссертации – мои находки на «Ютубе». Так я чувствовала себя востребованной, если не желанной.

Аксель и есть эти пахарь, рыбак и пастух. Даже если все вокруг него будет гореть, он не обратит внимания. Как в том меме с собакой, которая держит кружку с чаем среди горящего дома и говорит: I am fine. Я понимаю это снова и снова, но каждый раз поражаюсь как впервые. Он будто живет в подводной лодке, и ничто его не волнует. – Единственный, кто смотрит на Икара, – это куропатка, – неожиданно выдает он. – Что? – Куропатка, – он снова достает телефон, приближает изображение серой птички на скале, – единственная, кто на него смотрит. «Ты можешь упасть с неба с огромными крыльями, но на тебя посмотрит только куропатка» – хорошая шутка. Еще и познавательная. – И тем, кто читал Овидия, известно, что эта куропатка – бывший ученик Дедала, талантливый изобретатель, которого отец Икара из зависти убил. Афина смиловалась над ним и превратила в куропатку. – Такое себе «смилование». Превратиться же в куропатку – мечта каждого. – Да. Но идея в другом. У этой куропатки есть все основания смотреть и наслаждаться тем, как Икар падает с неба и погибает. Наверное, единственный, кто за нами всерьез наблюдает, – этот тот, кто нас ненавидит и все ждет, когда мы рухнем.

На вид действительно скучная классическая картина. Пейзаж, пахарь в ярко-красной рубашке на первом фоне, солнце рассеивается над водой, подсвечивая парус. Какие-то кусты, камни. Не то, что ожидаешь увидеть, когда произносят пафосное название «Падение Икара». Аксель откладывает мороженое и садится ко мне поближе, так, что наши плечи соприкасаются. Он открывает картину в полном размере, пальцами расширяет кусок нарисованной воды. – Вот он, Икар. Даже не центральная часть картины. – Вот эти ноги? И действительно, из воды торчат только ноги, совсем комично, будто бы старый фильм Чарли Чаплина. Недалеко от него, на берегу, сидит рыбак, который держит удочку. – Посмотри на них. – Он постепенно передвигает изображение на пахаря, на пастуха, который смотрит в небо, и снова на рыбака. – Никто не смотрит на Икара, всем плевать. – Особенно рыбак. Перед ним с неба вроде как упал человек с огромными крыльями. А он такой: «Да фигня, рыбачить куда интереснее. Ну подумаешь, кто-то там с неба упал, чего у нас в Древней Греции только не бывает». Я ждала, что всезнающий Аксель тут же укажет, что у персонажей отнюдь не древнегреческая одежда, но он только радостно закивал головой, да и все. – Икар – история, по сути, очень простая. Не прыгай выше головы. Не выпендривайся. И он поплатился тем, что слишком поверил в себя. И вот он падает после своего триумфа, но абсолютно никто этого не замечает. – Смысл картины – всем плевать? – Да! Я тоже так думаю. Разумеется, мама прочитала мне лекцию о том, что это на самом деле иллюстрация какой-то голландской поговорки, что-то вроде «смерть не остановит плуга пахаря», что смысл картины в том, что быть простым пахарем – вот что классно, вот кто настоящий герой. Но есть и еще кое-что. Он увеличивает картину до пикселей в районе кустов в левой части, где виднеется крошечное светлое пятнышко. – Некоторые искусствоведы думают, что на самом деле даже неизвестно, кому конкретно принадлежит картина – Брейгелю-старшему или Брейгелю-младшему, они считают, что смысл картины в этом пятнышке, что в кустах мертвый человек, но работа идет, Икар падает, смерть второстепенна и незаметна.

Он возвращается злым, но каким-то по-смешному злым, словно ребенок, который громко хлопнул дверью назло матери. Бесцеремонно ставит мне на колени ведро, швыряет ложку, садится на край кровати и открывает себе мороженое. Начинает есть все с той же комедийной озлобленностью, словно пародируя девушек в период ПМС, не хватает только включенного «Секса в большом городе». Я пытаюсь пошевелить рукой, но мышцы болят так, будто весь вчерашний день я отжималась. Мне удается приподнять ее на пару сантиметров под чавканье Акселя. Но он каким-то образом замечает и тычет собственную ложку мне в лицо. – Фу, там же твоя слюна. – Я видел, как ты съела кусок сыра с пола. – Ладно, виновна.

Семья выстроила вокруг меня стерилизованный мирок, и, когда появилась мало-мальская свобода, единственное, что меня развлекало, – пачкать этот мирок. Я был охоч до грязи, чужой и собственной, мне всегда хотелось узнать, насколько далеко могу зайти. Какое-то время я даже планировал убийство. Из чистого любопытства. Мне хотелось понять, что это такое, когда чужая жизнь гаснет в глазах, что это за чувство вины, разбивающее личность на осколки. В жертвы я выбрал однокурсницу-отличницу, скучную и унылую, правильную серую мышь. У нее была до ужаса, просто невыносимо скучная жизнь, и это стало главным аргументом: ее будет не жалко. Она лично похоронила себя за учебниками, у нее не было амбиций, друзей, планов. Ей нечего было терять. В ее четко запланированный график зубрежки смерть никак не вписывалась. Вместо убийства я лишил ее девственности. Эрос и Танатос всегда бродят рядом. Я слышал, что девственницам сносит крышу, но не думал, что настолько. На следующий день она явилась в коротком топе и стала меня преследовать. И самое удивительное – что это не была история о том, как я травил девочку, а она сходила по мне с ума. Она сходила с ума, но совсем по-другому. Разумеется, я ее отверг. Довольно мягко, просто игнорировал. И тогда в ход пошли короткие топы, помада, колготки в сетку и, конечно же, стрижка каре. И вдруг из полненькой, затюканной серой мыши она превратилась в уверенную в себе девушку. Уверенность и полнота – интригующее сочетание. Это, безусловно, производило впечатление.

– Аксель, почему ты решил покончить с собой? Даже я задаю этот вопрос неправильно. – Точнее… я понимаю, что это глупый вопрос. Ты ведь не решал, мне знакомо это ощущение… – Да нет, я как раз решал. И долго над этим думал. Кажется, вся моя теория идет к черту. – Это было взвешенное решение. Относительно взвешенное. Мне хотелось узнать, способен ли я на это, ну и… Мне было скучно. – Скучно? – Да. Я слишком устал от жизни. – Ты совсем придурок, да? – я случайно спросила это шепотом. И Аксель смеется. – Из тебя вышел бы офигенный психотерапевт. – Ты серьезно сейчас несешь эту печоринскую чушь? – Вполне. – Он пожал плечами. Не кажется, что он сильно оскорблен моей реакцией. И что еще мне у него спрашивать?

Иногда шутки становились совсем несмешными, настораживающими. – Вот мы спорили с младшим братом, на кого из нас отцу больше плевать. – А, очень просто. Если бы я была в такой ситуации, то мы бы с братом разъехались в разные концы Москвы на одинаково далекое расстояние от отца. Потом в одно и то же время прислали ему суицидальные записки, и к кому он первому придет, тот и выиграл. Но я бы точно выиграла, я уже давно пытаюсь покончить с собой. Та девушка на тусовке не рассмеялась. Мне же было очень смешно. Позже Ива даст комментарий, когда я расскажу про этот эпизод: «Это называется копинг-стратегия по Маслоу. Техника преодоления стресса, в твоем случае это форма вытеснения. Юмор – по сути, синергия серьезного и игрового. Депрессия и суицид – серьезная и стрессовая зона, ты пытаешься вытеснить это посредством игрового подхода, таким образом, косвенная стратегия – стратегия без активного вмешательства или реального действия – помогает тебе серьезность перенести в игру. Ты снимаешь важность с проблемы, превращая это в материал. Но куда важнее, что сказал Аптер насчет игры, то есть той же комедии». Она переслала мне скрин: «Мы, по-видимому, создаем маленький и управляемый личный мир, который, конечно, можем разделять с другими; и в этом мире, по крайней мере, временно, все, находящееся за его пределами, не имеет никакого значения, и внешний мир реальных проблем не может в него вторгнуться. Если «реальный мир» действительно некоторым способом проникает в созданный, то преобразуется и стерилизуется так, чтобы больше не быть собой и не суметь причинить вреда». И, видимо, чем сильнее ты пытаешься избежать «реального мира», тем интенсивнее становится твое игровое пространство. Проще говоря, я беру свою боль и ввожу в игру для социального взаимодействия, потому что не могу ее вынести. Это чем-то похоже на перевод. Я перевожу с языка больного на язык смешного.

Я звоню по телефону доверия. – Здравствуйте, меня зовут Игорь, слушаю вас. Хорошо, что вы меня слушаете, Игорь, но плохо, что мне плохо. Настолько, что невозможно говорить. Ну что вам, Игорь, рассказать? Как именно? Бросаю трубку. Как мне может помочь то, что Игорь меня слушает? Ладно. Еще одна попытка. Я расскажу Игорю, как мне плохо. – Здравствуйте. Меня зовут Игорь. Слушаю вас. Будто бы в банк звоню. Здравствуйте, я хочу сделать вклад в свой суицид. Ладно. Я должна говорить. Надо сказать. Но просто «мне плохо» – это неважно. Всем плохо. Все это знают. Надо сказать поконкретнее. «Игорь, когда я закрываю глаза, то вижу, как разрезаю себя вдоль тела и мои органы выпадают так смешно, как красные яблоки “голден делишес”, натертые воском, когда не взял пакет и несешь их до кассы в руках». Да. Вот так и скажу. А то «мне плохо, мне плохо». Непонятно. Неточно. Нужно конкретнее. Я бросаю трубку. Закрываю глаза. Опять. Аж кожа чешется. Да что ж такое? Может, надо сказать: «Игорь, я опасаюсь, что могу причинить себе весьма существенный вред. Вы не могли бы мне помочь?» Да, так будет лучше. Все. Третий раз. Телефон доверия. Финальный. – Здравствуйте. Меня зовут Игорь. Слушаю вас. Ну давай же, скажи уже. Для этого телефон доверия и придумали. Ты даже не платишь за это, все бесплатно. Ты любишь халяву. – Игорь… Тебе нужна помощь. Ты ведь не сможешь держать глаза всю ночь открытыми. – Мне… Игорь – специалист. Это его работа. Он получает за это деньги. – Игорь, мне, пожалуйста, две пиццы, четыре сыра, в итоге шесть. Я бросила трубку. По телефону доверия я больше не звонила. С собой я тем вечером в итоге не покончила.

Тома суетится. Постоянно смотрит в телефон. Может, узнала, что я заблокировал Клаеса? Нет. Она сразу закатила бы сцену, она не умеет ничего скрывать и совсем не умеет врать. Она просто нервничает, ей неловко. И она приготовила мне кабачковую икру. Удивительно. Она прикольная. Рецепт кабачкового смузи

Кабачки – 3 кг. Болгарский перец – 5 шт. Томатная паста – 500 г. Масло растительное – 1 стакан. Сахар – 1/2 стакана. Соль – 11/2 ст. л. Перец красный острый молотый – 11/2 ч.л. Чеснок – 80 г. Уксусная эссенция – 1 ст.л. Транквилизаторы – все, которые сможешь найти в этом чертовом доме.

Плевать на Тому. Плевать. Это был не я. Совсем не я. Она безостановочно гладит меня по голове. Мои колени упираются мне в глазницы. Я боюсь увидеть что-либо. Просто боюсь. Я не хочу двигаться. – Давай я выйду покурить, а ты поднимешься и ляжешь спать. Тебя нет. Ты не видишь мою слабость. Мою худшую версию себя. Моего анти-себя. – Шмыгни два раза, если хочешь лечь спать. Один раз – если хочешь остаться так. Тома свела мой мир до простых и банальных функций. Шмыгаю два раза. – Ты хочешь сделать это так, чтобы я не видела? Два раза – да, один – нет. Два раза. – Хочешь воды, еще чего-нибудь? Один раз. – Хочешь заснуть один? Один раз. – Поняла. Сейчас я встану, выйду на крыльцо и никуда с этого крыльца не сойду. Я выкурю сигарету, почищу зубы и вернусь к тебе. Обещаю. Два раза. Все произошло по этому сценарию. Обмана не было.