Цитаты из книги Рассказы

Как она была божественна! Ей не пристало гнуть спину, она была рождена, чтобы ласкать собой глаз и повелевать!

Песня смолкла. Слова были Давида, мелодия – народная. Завсегдатаи кабачка дружно аплодировали, так как молодой поэт к тому же платил за вино. Только нотариус, господин Папино, прослушав стихи, покачал слегка головой, – он был человек образованный и пил за свой счет.

– Позвольте мне узнать ваше имя и фамилию. – То есть вы меня разыскиваете, а как звать, не знаете? – удивился Томас. – Вот это сыщик! Не иначе как вы из центрального бюро расследований.

Если вы в состоянии вообразить русского великого князя в тронном зале восточного раджи, где происходит прием заезжего императора, это даст вам кое-какое представление о его величавом облике.

Должен, однако, по совести предупредить мою читательницу – продавщицу из галантерейного магазина: если она думает, что это юный граф, временно оказавшийся без гроша в кармане, пусть сразу же закроет книгу.

Печали работника ручного труда не отягощали его. К ним привыкаешь, как к будничной одежде: ее надевают часто и со временем носят с шиком, словно костюм от хорошего портного.

Среди слепых курят немногие – по той простой причине, что не видят клубов дыма. И в самом деле, как можно наслаждаться прослушиванием новостей, зачитываемых из вечерней газеты, если не можешь видеть цвет заголовков?

...и среди актеров очень часто встречаются люди, которые живут во имя избранной цели – как, скажем, человек, мечтающий стать президентом, или бакалейщик, задумавший обзавестись собственным загородным домом, или благородная дама, собравшаяся сменить графский хрен на княжескую редьку.

Работа в театре мне нравится; я ее люблю; но еще больше я люблю другое – деревенский домик, который я куплю себе когда-нибудь, а во дворе чтобы бегали рябые курочки-несушки и шесть уток.

...актеру приятнее всего на свете видеть, как кто-нибудь из его собратьев позорит жалкими ужимками актерское звание. Чтобы доставить себе такое удовольствие, он может покинуть теплое местечко на Бродвее и отправиться за тридевять земель – присутствовать при заклании какого-нибудь своего менее даровитого коллеги.

Они ощущали на своем лице дыхание фруктовых садов, зреющих нив и теплого жилья – добрый запах дыма и влажной земли, – все, чем пытается утешить себя человек, отгораживаясь от мертвого праха, из которого он возник.

На лоне природы даже тот, кто совсем забыл о своем родстве с ней, с новой силой ощущает эту живую связь. Среди гигантских массивов, воздвигнутых древними геологическими переворотами, среди грандиозных просторов и безмерных далей все ничтожное выпадает из души человека, как выпадает из раствора осадок под действием химического реагента.

Почему мы настраиваемся торжественно и благоговейно на горных вершинах, предаемся лирическим раздумьям под тенью пышных рощ, впадаем в легкомысленное веселье и сами готовы пуститься в пляс, когда сверкающая волна разливается по отмели? Быть может, протоплазма… Но довольно! Этим вопросом занялись химики, и скоро они всю жизнь закуют в свою таблицу элементов.

– Бибб, дружище, – сказал он, медленно обводя рукой горизонт. – Ты видишь эти горы, и море, и небо, и солнце – все мое, Бибси, все мое. – Иди к себе, – сказал Бибб, – и прими восемь гран хинина. В здешнем климате человеку не годится воображать себя Рокфеллером или Джеймсом О’Нилом.

Мэррием был бледен и тупо глядел на нее, как глухонемой, который не понимает, что происходит вокруг.

По-моему, если сфинкс заговорит, то звучать это будет примерно так: «Боже мой, к обеду опять гости, а на стол подать нечего, кроме песка».

И все же, – продолжал я, – мне еще не приходилось предавать друга. Когда мои друзья купались в золоте, я стоял за них горой и никогда не покидал их, если меня постигала беда.

– Где то в этих краях скрывается железнодорожный налетчик по кличке Черный Билл, – рапортует мне эта ищейка. – Его уже проследили до Сан Антонио, а может, и дальше. Ты здесь не видал ли каких пришлых людей за истекший месяц или, может, слыхал, что появился кто? – Нет, – отвечаю я, – если не считать того, который появился, говорят, в мексиканском поселке на ранчо Люмис, на Фрио. – Что тебе известно про него? – спрашивает помощник шерифа. – Ему три дня от роду, – говорю я.

– Так… – говорит этот недоросток. – А не можете ли вы пасти овец? – Не могу ли я спасти овец? – удивился я. – Да нет, не спасти, а пасти, – говорит он. – Ну, стеречь стадо. – А, – говорю я, – понимаю! Сгонять их в кучу, как овчарка, и лаять, чтоб не разбежались! Что ж, могу.