Цитаты из книги Tage der Freuden

Он проводил долгие и очаровательные часы наедине с самим собою, - с единственным гостем, которого он небрежно забывал пригласить на ужин в течение своей жизни.

Он спотыкался в самом себе на каждом шагу.

Разве тот, кто любит, не ощущает, что отсутствие любимого человека есть самое достоверное, самое реальное, самое незыблемое, самое надежное его присутствие?

Вас занимает успех, вас удерживают удовольствия. Но счастье можно найти только тогда, когда делаешь то, что любишь всей душой.

У подножья деревьев застыли лужи солнечного света, и ветви время от времени задумчиво окунают в них и золотят свои концы. Всё остальное замерло в истоме, молчит, погружённое в тёмное счастье. Устремлённые ввысь деревья, всем своим странным для нас видом приглашают нас сочувствовать древней, вечно юной жизни, столь отличной от нашей.

Будем благодарны тем, кто даёт нам счастье: они восхитительные садовники, насаждающие цветы в нашей душе.

Воспоминание о случившемся было для нее как бы жаркой подушкой, которую она без конца переворачивала.

Море не отделено, как земля, от неба; оно гармонирует с красками неба, оно отвечает на самые нежные из его оттенков. Оно сияет на солнце, и кажется, что каждый вечер умирает вместе с ним. А когда солнце исчезает – море продолжает сожалеть о нём, храня частицу светлого о нём воспоминания перед лицом однотонно-тёмной земли. В этот момент на нём такие меланхоличные и нежные отсветы, что сердце замирает, когда на него смотришь.

Как небо кровавое предупреждает прохожего: «там пожар», так иные пламенные взгляды говорят о страстях, хотя они служат только отражением их.

Вы заставляли меня смеяться и плакать оттого, что я вплетала в вас вместе с цветами мои тогдашние надежды; они засохли и сгнили, как и вы, и, не успев, как и вы, расцвести, вновь обратились в прах.

Эти мысли казались мне всегда грустными, важными, как символы, но нежными и бархатистыми; они были то цвета мальв, то фиалок, то почти чёрными, испещрёнными таинственным жёлтым узором; а некоторые из них казались мне совершенно белыми, недолговечными в своей непрочности. Теперь в памяти я собираю все эти мысли, словно цветы; их печаль возросла с тех пор, как они стали мне понятны, а их бархатистая нежность исчезла навсегда.

Она прислушивалась к стонам своего сердца по вечерам, на берегу моря. И меланхолия моря сделалась теперь сестрой её меланхолии.

Она останавливалась, чтобы прислушаться к своей скорби – так склоняются к ручью, чтобы услышать его нежную и непрерывную жалобу.

Слабая улыбка вяло приподняла уголок её губ, словно кто-то пытался приподнять занавеску окна, чтобы впустить радостный день.

Я называл по имени святую мать ночи, моя печаль признала в луне свою бессмертную сестру, луна сверкала на преобразившейся скорбной ночи, и в моем сердце, в котором рассеялись тучи, взошла луна.

Недостаточно было о силе воли молчать. Нужно было именно то, на что я — безвольная — не была способна: этого добиваться.

Великая потребность в любви к ближним, которая, как морской прилив, могла бы омыть ее сердце, встречала на своем пути тысячи плотин, воздвигнутых эгоизмом, кокетством и честолюбием.

Её глаза, казалось, навсегда утонули в больных водах сожаления. Сколько раз на улице, в театре задумчивые прохожие зажигали свою мечту об эти изменчивые звёзды.