Цитаты из книги Соборяне

... Да, да, да... -- поддержал его Захария, -- утончаются обычаи жизни и усложняются болезни. <...> хотел было себе еще одного песика купить... Вижу в Петербурге на Невском собачея... и говорю: "Достань, говорю, мне... хорошенькую собачку..." А он говорит: "Нынче, говорит, собак нет, а теперь, говорит, пошли все понтера и сетера"... -- "А что, мол, это за звери?.." -- "А это те же самые, говорит, собаки, только им другое название". Дьякон остановился. -- Вы это к чему же говорите? -- спросил больного смелым, одушевляющим голосом лекарь, которому казалось, что Ахилла бредит. -- А к тому, что вы про новые болезни рассуждали: все они... как их ни называй, клонят к одной предместности -- к смерти...

– А ты, дьякон, смотри… ты несколько вооружаешь против себя отца протопопа. – Что?.. тсс! ах, говорите вы, пожалуйста, явственно. Что такое; чем я его вооружаю? – Непочтением, непочтением, непокорством, вот чем: на памятник не согласился, ушел – руки не поцеловал. – Да ведь он не желает, чтоб я у него руку целовал? – Не желает дома, а то на службе… Это, братец, совсем другое на службе… – Ах! вы этак меня с своим новым протопопом совсем с толку собьете! Там так, а тут этак: да мне всех этих ваших артикулов всю жизнь не припомнить, и я лучше буду один порядок держать. Дьякон пошел к новому протопопу проситься на две недели в губернский город и насильно поцеловал у него руку, сказав: – Вы меня извините; а то я иначе путаюсь.

Сей будто бы еще в мирском звании на вопрос владыки, имеет ли он какое состояние, ответствовал: — Имею, ваше преосвященство. — А движимое или недвижимое?— вопросил сей, на что оный ответствовал: — И движимое и недвижимое. — Что же такое у тебя есть движимое?— вновь вопросил его владыка, видя заметную мизерность его костюма. — А движимое у меня дом в селе,— ответствовал вопрошаемый. — Как так, дом движимое? Рассуди, сколь глуп ответ твой. А тот, нимало сим не смущаясь, провещал, что ответ его правилен, ибо дом его такого свойства, что коль скоро на него ветер подует, то он весь и движется. Владыке ответ сей показался столь своеобразным, что он этого студиозуса за дурня уже не хотел почитать, а напротив, интересуяся им, еще вопросил: — Что же ты своею недвижимостью нарицаешь? — А недвижимость моя,— отвечал студент,— матушка моя дьячиха да наша коровка бурая, кои обе ног не двигали, когда отбывал из дому, одна от старости, другая же от бескормицы.

<новый губернатор> Говорил, что копошенью поляков он не намерен придавать никакого значения, и выразился так: что «их просто надо игнорировать», как бы их нет, ибо «все это, — добавил он, — должно стушеваться; масса их поглотит, и их следа не останется». При сем не без красноречия указал, что не должно ставить всякое лыко в строку, «ибо (его слова) все это только раздувает несогласие и отвлекает правительственных людей от их главных целей». При сем, развивая свою мысль в духе высшей же, вероятно, политики, заговорил о национальном фанатизме и нетерпимости.

25-го августа. Какая огромная радость! Ксендзы по Литве учредили общества трезвости: они проповедуют против пьянства, и пьянство престает, и народ остепеняется, и откупщики-кровопийцы лопаются. Ах как бы хотелось в сем роде проповедничать! 5-го сентября. В некоторых православных обществах заведено то же. Боюсь, не утерплю и скажу слово! Говорил бы по мысли Кирилла Белозерского, како: «крестьяне ся пропивают, а души гибнут». Но как проповедовать без цензуры не смею, то хочу интригой учредить у себя общество трезвости. Что делать, за неволю и патеру Игнатию Лойоле следовать станешь, когда прямою дорогой ходу нет. 7-го октября. Составили проект нашему обществу, но утверждений оному еще нет, а зато пишут, что винный откупщик жаловался министру на проповедников, что они не допускают народ пить. Ах ты, дерзкая каналья! Еще жаловаться смеет, да еще и министру!.. 20-го октября. Бешеная весть! Газеты сообщают, что в июле сего года откупщики жаловались министру внутренних дел на православных священников, удерживающих народ от пьянства, и господин министр передал эту жалобу обер-прокурору святейшего синода, который отвечал, что «св. синод благословляет священнослужителей ревностно содействовать возникновению в некоторых городских и сельских сословиях благой решимости воздержания от употребления вина». Но откупщики не унялись и снова просили отменить указ святейшего синода, ибо, при содействии его, общества трезвости разведутся повсеместно. Тогда министр финансов сообщил будто бы обер-прокурору святейшего синода, что совершенное запрещение горячего вина, посредством сильно действующих на умы простого народа религиозных угроз и клятвенных обещаний, не должно быть допускаемо, как противное не только общему понятию о пользе умеренного употребления вина, но и тем постановлениям, на основании которых правительство отдало питейные сборы в откупное содержание. Затем, сказывают, сделано распоряжение, чтобы приговоры городских и сельских обществ о воздержании уничтожить и впредь городских собраний и сельских сходок для сей цели нигде не допускать. Пей, бедный народ, и распивайся!