Цитаты из книги Nineteen Eighty-Four

Напишет он ДОЛОЙ СТАРШЕГО БРАТА или не напишет - разницы никакой. Полиция мыслей так и так до него доберется. Он совершил - и если бы не коснулся бумаги пером, все равно совершил бы - абсолютное преступление, содержащее в себе все остальные. Мыслепреступление нельзя скрывать вечно.

«Ни за что, ни за что на свете ты не захочешь, чтобы усилилась боль. От боли хочешь только одного: чтобы она кончилась. Нет ничего хуже в жизни, чем физическая боль. Перед лицом боли нет героев, нет героев, снова и снова повторял он про себя и корчился на полу, держась за отбитый левый локоть.»

«Возможно ли, испытывая боль, желать по какой бы то ни было причине, чтобы она усилилась?»

«Таким образом, с точки зрения наших нынешних правителей, подлинные опасности — это образование новой группы способных, не полностью занятых, рвущихся к власти людей»

«В более примитивные времена, когда справедливое и мирное общество нельзя было построить, в него легко было верить.»

«Недееспособное государство раньше или позже будет побеждено, а дееспособность не может опираться на иллюзии.»

«Гражданину Океании не дозволено что-либо знать о догмах двух других учений, но он привык проклинать их как варварское надругательство над моралью и здравым смыслом».

«У партии две цели: завоевать весь земной шар и навсегда уничтожить возможность независимой мысли. Поэтому она озабочена двумя проблемами. Первая — как вопреки желанию человека узнать, что он думает, и — как за несколько секунд, без предупреждения, убить несколько сот миллионов человек. Таковы суть предметы, которыми занимается оставшаяся наука.»

«Чем выше люди по положению, тем активнее оно проявляется»

«В мире, где рабочий день короток, где каждый сыт и живет в доме с ванной и холодильником, владеет автомобилем или даже самолетом, самая очевидная, а быть может, и самая важная форма неравенства уже исчезла. Став всеобщим, богатство перестает порождать различия. Можно, конечно, вообразить общество, где блага, в смысле личной собственности и удовольствий, будут распределены поровну, а власть останется у маленькой привилегированной касты.».

«Сам Голдстейн, попади он в руки полиции мыслей, не смог бы выдать список Братства или такие сведения, которые вывели бы ее к этому списку. Списка нет. Братство нельзя истребить потому, что оно не организация в обычном смысле. Оно не скреплено ничем, кроме идеи, идея же неистребима. Вам не на что будет опереться, кроме идеи.»

«Я даже не буду знать, жива ты или нет, и ты не будешь знать. Мы будем бессильны, полностью. Важно одно — не предать друг друга, хотя и это совершенно ничего не изменит.»

— Скажите, — попросил Уинстон, — скоро меня расстреляют? — Может статься, и не скоро, — ответил О’Брайен. — Вы — трудный случай. Но не теряйте надежду. Все рано или поздно излечиваются. А тогда мы вас расстреляем.

Что ты можешь сделать против безумца, который умнее тебя, который беспристрастно выслушивает твои аргументы и продолжает упорствовать в своём безумии?

Ему никогда не приходило в голову, что тело пятидесятилетней женщины, чудовищно раздавшееся от многих родов, а потом загрубевшее, затвердевшее от работы, сделавшееся плотным, как репа, может быть красиво. Но оно было красиво, и Уинстон подумал: а почему бы, собственно, нет? С шершавой красной кожей, прочное и бесформенное, словно гранитная глыба, оно так же походило на девичье тело, как ягода шиповника – на цветок. Но кто сказал, что плод хуже цветка?

Беседуя с ней, он понял, до чего легко представляться идейным, не имея даже понятия о самих идеях.

Если человек не страдает, как вы можете быть уверены, что он исполняет вашу волю, а не свою собственную?