Цитаты из книги Темный разум

Если собираешься играть с огнем, выясни сперва, где висит огнетушитель.

Пиджак мой вроде бы случайно распахнулся, выставив напоказ газовый пульсар на бедре. Я чувствовал себя мошенником, но, к сожалению, угроза насилия — частенько единственный способ насилие предотвратить.

Но он, по крайней мере, не из тех, кто склонен к пиратству, и не отправит их учиться дышать вакуумом.

Но кто же восхищается грацией тигра за миг до того, как он набросится и сожрет тебя — или узорами на змеиной коже в момент укуса?

Его согласия не требовалось, и он даже расслабился. Оказывается, точная осведомленность о времени и месте собственной смерти как–то раскрепощает.

— Я втягиваю пыль в корабль с помощью магнитного поля, генерируемого коллекторами Бассарда, — пояснил он. — А дальше? — Просеиваю пыль, очищая от основных примесей, и остаток смешиваю с водой, насыщенной энзимами–биокатализаторами. Потом парамагнетиками извлекаю уран-238.

... прадоры — злобные монстры, жестокие хищники–беспредельщики, которых нельзя сравнить даже со зверями — те не убивают сверх необходимого...

— Пускай тигр не намерен съесть тебя сегодня, но он остается тигром. Всегда лучше не лезть на рожон и не раздражать вышеупомянутого тигра.

— Ну конечно. — Флейт, если слова не несут никакой пользы, — предупредил я, — лучше промолчать.

— Но мы — «моллюски», — прохрипел Тэйкин.

— Ты заблуждаешься, — ответил Свёрл, — если думаешь, что, изменяя себя, поднимаешься в глазах прадоров. Пускай мы ненавидим людей Государства, но мы уважаем их, а ваш народ только презираем.

Глория любила свои поиски, идеал, но любить реальность могло оказаться куда труднее. То же, кстати, относится и к ненависти.

Религия — недуг, почти не поддающийся излечению.

Нет, серьёзно, что можно сделать с этим месивом, называемым человечеством, если оно не желает вылезать из столь любезной ему трясины? В смысле, посмотри на себя, Изабель. У тебя есть богатство, власть, способности хаймана, а ты продолжаешь преследовать свои низменные цели — хотя открывающиеся тебе возможности простираются практически в бесконечность.

Боль почти не запоминается: если бы мы помнили ее как непосредственный опыт, то сошли бы с ума.