Это новая версия страницы. Часть функций ещё в работе — мы добавляем их постепенно.
К старой версии страницы
Ваша оценка
До сих пор я запись ни разу не просматривала. Это было нелегко, словно смотришь по второму разу трагический фильм, заранее зная конец. Так я смотрела во второй раз «Виноваты звезды» и все не могла поверить, что этот парень, Гас, так и умрет от рака, хотя я уже видела этот фильм и знала, что умрет. И сейчас я смотрела запись с тайной надеждой, что я неправильно запомнила слова Генри.
– «Король мертв, да здравствует король» – так в Средневековье объявляли о смерти короля и воцарении нового. Чтобы народ ни на миг не оставался без короля. Все чувствовали себя в безопасности, и претенденту не оставалось шанса захватить престол. Традиция, преемственность, все как Средневековцы любят.
– Ты о чем? – спросила Нел.
– Разве ты не видишь, что происходит? Они без промедления перешли от одного Генри к другому. Даже королева, в данном случае – Лара, соединилась с новым королем. Как в «Гамлете».
– Гена, – позвала она. – Идем! Мы на греческий опоздаем.
Я похолодела. Геной она звала Генри. Только ей, подружке, разрешалось сокращать его имя. А теперь она передала имя и свою любовь второму Генри – тому, кто развернулся и направился к ней, уверенность пружинила в каждом его шаге. Он наклонился (неужто даже в росте за неделю увеличился?) и поцеловал ее в губы.
– Куксон! – позвала я достаточно дружелюбно. – Можем поговорить?
Он оттолкнулся от края колодца, не вынимая рук из карманов, и меня пронзило воспоминание: точно таким же манером Генри в Лонгкроссе отталкивался от стенной панели. Жуть. Куксон легким шагом двинулся мне навстречу, и мы сошлись посреди двора, словно на дуэли драться собрались. За спиной каждого чуть в отдалении маячили секунданты.
Куксон остановился, принял и впрямь дуэльную позу, и я вдруг почувствовала, как возвращается прежняя враждебность, а плащ неуязвимости спадает с моих плеч. Что произошло во время судебного заседания? Затронуты ли мы?
– Слушай, Куксон, – неуверенно начала я.
– Вообще-то я Генри.
Это меня сбило с толку. Я давно забыла его имя. Все это время его звали Куксон, ведь Генри может быть только один. И вот, пожалуйте, Генри дубль два.
На миг, пока мы шли к ним, мне померещилось, что и Генри стоит там, среди своей малочисленной свиты. Сердце заколотилось: неужели я наконец-то смогу разглядеть тот фантом, что меня преследовал? Но, подойдя ближе, я убедилась, что голов всего пять и та светлая в центре принадлежала Куксону. Он опирался на край колодца, как прежде Генри, он теперь занимал позицию вожака Средневековцев. Он даже стал похож на Генри, волосы посветлели (он что-то с ними сделал?), похудел (неужто занялся собой?). Он постригся и сделал ту же прическу, что у Генри, и даже натянул под черный тюдоровский плащ гольфы в черно-белую клетку, именно такие, какие предпочитал Генри.
Хотя в интернете посторонние люди громко оплакивали Генри, в СВАШ о нем, казалось, горевали намного меньше, чем следовало ожидать. Даже Лара не была вроде бы так уж убита горем. Она потеряла «Гену», парня, который ей нравился, которого она, пожалуй, даже любила – вместе со всем тем, что она любила еще больше, вместе с Лонгкроссом, всеми этими землями и дивным домом и кучей денег. Я решила, что она держит свое горе в себе.
Весь тот день я воображала заупокойную службу и похороны, примерно в духе «Крестного отца-3». Женщины в черных кружевах рыдают, все бросают на гроб комья земли и розы. Мужчина, вылитый Генри (в профиль), смотрит на гроб своего сына, его лицо – живая картина боли. Рядом с ним сидит прекрасно одетая дама, слишком хорошо воспитанная, чтобы проливать слезы. Ролло де Варленкур и его жена. Впрочем, на самом-то деле я так никогда и не увидела родителей Генри.
Мне казалось, будто я там и сям вижу вдруг Генри. То посреди встречи регбистов на зеленой травке у корпуса Беды я видела, как в игру вмешивается Генри, то его светловолосая голова мелькала в часовне или же фалды тюдоровского плаща скрывались за углом в тот самый миг, когда я поворачивала голову. Уж не побывал ли он на собственных похоронах, как Том Сойер?
Приходилось громоздить одну ложь на другую, я только что не узлом завязывалась, стараясь запомнить, каким вымыслом ее уже угощала, и в итоге общение с психологом не только не пошло на пользу, а лишь усугубило стресс. Шафин и Нел чувствовали то же самое. Мы нуждались только друг в друге и ни в ком больше.
Не могла я сказать и о том, что некая (небольшая) часть меня жаждет подойти к Шафину и сказать: «Слушай, как ты знаешь, мы тут одного парня убили, вынудили его спрыгнуть с водопада – так вот, давай забудем об этом на минуточку, я хочу тебя спросить, что ты конкретно имел в виду, когда сказал мне – ночью, перед тем, как мы совершили это отвратительное преступление, – что я красива и что ты приехал в Лонгкросс специально, чтобы защитить меня?»
Но я и сама не знала, что я чувствую. И уж никак не могла ей объяснить, что сначала чуть не влюбилась в Генри, потом он перестал мне нравиться и все же немножко нравился, а потом я его убила. Не могла рассказать про то, как Генри меня поцеловал и сказал, что я красива, а теперь я понимаю, что он лгал, а потом Шафин сказал мне, что я красива, и я решила, что он говорит правду.
Мы сдвинули головы над телефоном и почти до рассвета смотрели клипы на «Ютьюбе», пока не уснули там же, в комнате Шафина. Мы смотрели всякую ерунду из интернета, кошек, играющих на пианино, неудачные пируэты скейтеров. Мы смотрели конкурсы «Кто смеется последним», конкурсы манекенов и конкурсы на выбывание. Смотрели дэббинг, смотрели на чихающих животных, перебрали тонны замшелых мемов. Долбежная музыка, тупые электронные звуки отражались от тканых обоев, нестерпимо яркие краски мерцали на тяжелых шелковых занавесях постели, помнившей Елизавету I. Как ни странно, в такой форме, наполняя его старинный средневековый дом своим дикарским мусором, мы поминали Генри.