Цитаты из книги Тильда

...гений, это человек, который говорит на своем языке, и всем понятно, но никто, как он, сказать не может.

Чудо, главное, господа, чудо! Давайте сохраним его. Без волшебства каждый новый год превратится в поминки по ушедшему от нас навсегда. Карета,так сказать, превратится в тыкву. Я как-то против.

И так - степенно, после каждой стирки - линяет жизнь.

Есть только белый-белый чистый снег зимы, которому на раз стереть все границы, кроме одной — между мной и тем, кого я люблю и кто больше никогда не пройдет со мной по этому белому-белому снегу. И то, что он жив, ничего уже не значит — мы, скорее всего, если и встретимся, то раз пять за всю оставшуюся жизнь.

Время! С каким азартом оно завтракает нашей молодостью, с каким упоением обедает нашей зрелостью, с каким наслаждением по-хозяйски, не торопясь, ужинает нашей старостью. Я не боюсь смерти. Я боюсь умереть.

Пожалуйста, заприте меня дома. Я лягу на пол и первые 5 лет буду спать. Просто спать. У меня получится не сразу. Первый год я, безусловно, буду мучиться, вспоминая бессмысленную ахинею, в которой болталась 40 лет. И видения пустопорожнего существования будут выгрызать мне мозг. К третьему году я наконец пойму, что мучиться глупо: что сделано, то сделано, — и усну.

Я ненавижу цветы по доставке, какой смысл в цветах от тебя, когда их приносит другой человек??

Здорово все же остаться в живых, и не просто жить, а каждую секунду быть самой себе интересной и непредсказуемой.

Люди – удивительные существа: боятся ее, однако завидев ритуальные приметы, как мотыли летят на огонь, не в силах совладать с щекочущим нервы интересом. Приблизившись, они как вкопанные стоят и смотрят, смотрят, жрут глазами свидетельства катастроф, размазанные по асфальту кровяные подтеки, закрытые простынями недвижные тела. И что поразительно – шепчут друг другу: «Не смотри туда!», кидая напоследок вороватые взгляды, зудящие любопытством.

Весь мир, и город, и время года, и лица – всё собралось в одном человеке. Он держал ключи от всех замков. А я любил его. В конце зимы нам уже действительно нечего было сделать друг друга.

...Наконец наступила зима. Каждый год она мне нравится все больше и больше. Не знаю, с чем это связано, но по моим ощущениям именно зимой человек предельно одинок и предельно тонок.

...Я по - прежнему пытаюсь понять, чем дышат люди, которые абсолютно точно вываливаются за привычную схему жизни обычных уравновешенных людей. Главное - каким образом ты смотришь на мир и насколько ты можешь разглядеть человека, который смел, который отважен. По - настоящему отважные, смелые люди не бахвалятся, не оборачиваются в знамена, не лезут на баррикады. Они просто имеют возможности и резервы оставаться самими собой и уж точно не предавать свою маленькую правду.

Я не хочу боли. Не хочу страданий. Я хочу дарить вам выносимую и отчасти грустную лёгкость бытия. Запасы серной кислоты на исходе. Я знаю, где неисчерпаемый её запас, но не хочу идти за новыми литрами жидкости, призванной растворять в себе ту радость, которую каждый живущий вправе испытать в мизерное количество отпущенных лет на земле.

Удивительно: за сорок лет я, пожалуй, больше себя так никого и не полюбила. А себя я не люблю вообще. Парадоксально как-то звучит. Но я именно так чувствую все это.

Когда я начинаю читать написанное собой в абсолютно трезвом рассудке и здравом уме, меня начинают душить слезы, и я начинаю сомневаться в собственной вменяемости.

Бродский сказал: "Возможно, через 2000 лет "ГУЛАГ" будет доставлять то же удовольствие, что чтение "Илиады" сегодня. Но если не читать "ГУЛАГ" сегодня, то может статься, что гораздо раньше, сем через 2000 лет, читать обе книги будет некому.

Подумать только - 27 миллионов за четыре года! 27! Миллионов! За! 4! Года!! Невероятно. Небесный переаншлаг. Смерть подавилась самой собой. Я не могу осознать эту цифру. Мой мозг начинает делить, умножать, складывать и вычитать, а потом впадает в оцепенение. Цифра 27 миллионов осознанию не поддается. Такое количество мертвых людей невозможно похоронить. Земли не хватит.

...Когда мы свернули за угол, наступил вечер. Ты дрожала от холода. - Дрожишь? - Нет, - ответила ты и стала дрожать дальше. Ты не умела врать. И на мой вопрос ответила честно: во время ответа ты ни разу не дрогнула.

Она знала, что он, находясь с ней, никогда не думал дальше того, что происходило. Он умел радоваться. И она знала, что это все, что им остается, и что это все, что будет после него.