Цитаты из книги Доктор Фаустус

Новоявленный ужас военного разгрома состоит в подавлении нашей национальной идеи, в физическом вытеснении её некоей, зависящей прежде всего и от языка, чужой идеологией, в полной её подвластности таковой, от которой, именно потому, что она чужая, ничего хорошего для нашей своеобычности ждать не приходится.

«Ужасно покориться чужестранцам» — эти слова выношены и выстраданы мною в те дни капитуляции и краха.

Священная немецкая земля! Как будто на ней осталось ещё что-то святое, как будто она давно уже сплошь не осквернена бесчисленными беззакониями и морально, да и фактически не подлежит суду и расправе.

Страсть слишком поглощена собой, чтобы представить себе, что кто-то может всерьёз против неё восстать. По крайней мере это относится к любви, ибо чувство притязает здесь на любые права и, при всей своей запрещённости и предосудительности, рассчитывает на понимание.

(...), да и не столь уж редки случаи, когда общество считает мужа единственным слепцом, в то время как сам он уверен, что, кроме него, никто ничего не знает.

- Горько сознавать, что страстная жажда слияния с миром надевает на себя эмпирическую личину военной кампании…

- (...), что ему (Человеку) дано абсолютное, идея правды, свободы, справедливости, что ему вменено в обязанность приближаться к совершенству. Бог — в этом пафосе, в этой обязанности, в этом пиетете человека перед самим собой. В сотнях миллиардов галактик я его не вижу.

Пирамиды величественны, Монблан и интерьер собора св. Петра величественны, если не лучше вообще приберечь этот эпитет для области нравственного, для величия сердца и мысли.

- Думаешь, ревность приживается только на вершинах, а в пропастях — нет?

- На тебя нам уже незачем тратить диалектический порох.

- По-твоему, мы выуживаем стоящие вещи из ничего? Где нет ничего, там и у чёрта нет прав.

- Я знаю, что золото, добытое с помощью огня, а не благодаря солнцу, — не настоящее. -(Адриан).

- За вещи, возникавшие на пути болезни и смерти, жизнь уже неоднократно с радостью ухватывалась и взбиралась с их помощью на большую высоту. Разве тебя не учили в университете, что бог может обратить зло в добро и что тут нельзя ставить ему палки в колёса?

- Вспомни философа, «De anima»: «Всякие действия обращаются на того, кто заранее расположен их претерпеть».

- «Respice finem» - ("Помни о конце"). (...). До чего же хитро и ловко устроено: неопределённость и произвольность момента, когда пора задуматься о конце, шутя одевают туманом предрешённый конец.

- Но нам-то с тобой долго молчать всё равно не придётся: ведь часы поставлены, и красный песочек начал сочиться в тоненькое горлышко, — о, пока ещё именно начал!

- Наконец-то побоку вежливую множественность, наконец-то на «ты», как положено людям, которые в сговоре — и ныне и присно.

- Если я есмь, — а это, надеюсь, ты признаёшь, — то я могу быть только одним.

Именно музыка, думалось мне, по самой своей природе призвана уводить нас из сферы абсурдной искусственности на волю, в царство природы и человечности.

«Я ищу, — писал он мне, — я мысленно спрашиваю и прислушиваюсь к ответу извне, где находится место, в котором можно было бы, укрывшись от мира и без помех, поговорить один на один со своею жизнью, своей судьбой…» Странные, зловещие слова!