Цитаты из книги Nineteen Eighty-Four

Когда нельзя опереться ни на какие сторонние свидетельства, даже очертания собственной жизни утрачивают чёткость.

Да, он одинокий призрак, проповедующий истину, которую никто не услышит. Но пока она звучит из его уст, её преемственность таинственным образом сохраняется. Чтобы передать наследие человечества следующим поколения, необязательно, чтобы тебя слышали, — достаточно не терять рассудок.

Как можно взывать к будущему, если все твои следы, даже слово, нацарапаное анонимно на клочке бумаги, будут навсегда стёрты?

...и спина может выдать.

СТАРШИЙ БРАТ ВИДИТ ТЕБЯ.

У него возникло такое чувство, как будто он бредет по лесу на океанском дне, заблудился в мире чудищ и сам он — чудище. Он был один. Прошлое умерло, будущее нельзя вообразить. Есть ли какая-нибудь уверенность, что хоть один человек из живых — на его стороне? И как узнать, что владычество партии не будет вечным? И ответом встали перед его глазами три лозунга на белом фасаде министерства правды:

ВОЙНА — ЭТО МИР
СВОБОДА — ЭТО РАБСТВО
НЕЗНАНИЕ — СИЛА

Их натравливают на чужаков, на врагов системы, на иностранцев, изменников, вредителей, мыслепреступников. Стало обычным делом, что тридцатилетние люди боятся своих детей.

Лучшие книги рассказывают о том, что тебе и самому известно.

 Цель войны в том и состоит, чтобы как можно лучше подготовиться к новой войне.

«Из всех ужасов мира ужаснее... крыса!».

«Свобода - это свобода заявить, что два плюс два равно чытырём. Если это обеспечено, всё остальное приложится».

«Твой злевший враг, думал Уинстон, твоя нервная система».

«Уничтожать слова - это прелестно».

«Война есть мир

Свобода есть рабство

Незнание есть сила».

Очевидное, азбучное, верное надо защищать. Прописная истина истинна — и стой на этом! Прочно существует мир, его законы не меняются. Камни — твердые, вода — мокрая, предмет, лишенный опоры, устремляется к центру Земли.

"История - пергамент, надписи на котором по мере необходимости стирают и переписывать. А когда дело сделано, фальсификацию уже не докажешь."

В глубине души Уинстон подозревал — а может быть, не подозревал, а лишь надеялся, — что О'Брайен политически не вполне правомерен. Его лицо наводило на такие мысли. Но опять-таки возможно, что на лице было написано не сомнение в догмах, а просто ум.