Цитаты из книги Лабіринт біля моря

Существует ошибочное мнение, что традицию наследуют механически, без усилий… Однако, по сути, любой контакт с прошлым — дело тяжкое и неблагодарное, ибо наше мелкое «я» визжит и препятствует этому. Я всегда желал, чтобы меня не оставляла вера в то, что великие произведения духа более объективны, чем мы сами. И что они будут нас судить. Кто-то справедливо заметил, что не только мы читаем Гомера, рассматриваем фрески Джотто, слушаем музыку Моцарта, но и Гомер, Джотто и Моцарт присматриваются и прислушиваются к нам и убеждаются в нашем тщеславии и глупости. Бедные утописты, дебютанты в истории, поджигатели музеев, ликвидаторы прошлого подобны тем безумцам, которые уничтожают произведения искусства, поскольку не могут простить им спокойствия, достоинства и исходящего от них холодного света.

С.328: "Численность римской армии, даже в период ее максимального развития, была меньше полумиллиона человек. Принимая во внимание, что при Августе, как считают статистики, население империи составляло 54 миллиона человек, это дает пропорцию, не превышающую одного процента граждан под ружьем. Стало быть, не количество, а именно качество - обученность, организация, тактические способности - были решающими в вопросе о преимуществах римских орлов. Римляне встречались на полях сражений с добровольцами, пошедшими воевать, чтобы защитить свою свободу. А основой римской армии была вербовка, и каждый солдат был профессионалом в своем ремесле".

Тот факт, что перед шедеврами я всегда чувствовал себя неуверенно, я считаю вполне естественным. У шедевров есть одно хорошее свойство: они разрушают нашу заносчивую самоуверенность и ставят под вопрос нашу значительность. Шедевры отнимали у меня часть моей действительности, призывали к молчанию, к прекращению мышиной возни вокруг дел незначительных и глупых. Они заботились и о том, чтобы я, как говорил Томас Мор, не слишком бы возился со своим чересчур расхозяйничавшимся «я». Если позволено будет назвать это сделкой, то сделка с шедеврами — самая выгодная из всех возможных. За свое смирение и умиротворение ты получаешь взамен такие «мед и свет», какие сам в себе не смог бы создать.

С. 284: "Для многих контакты с произведениями искусства ограничиваются подтверждением принятого канона красоты. Для таких зрителей этрусское искусство будет непроницаемо и неотвратимо закрытым. Для того чтобы полностью его прочувствовать, необходимо выработать в себе способность спонтанной, непосредственной реакции, способность испытать радостное любопытство к предметам, отличающимся от привычных. Урок, даваемый этрусками, - это урок освобождения от эстетических предрассудков в пользу трудно определяемой, бескорыстной игры зрения с рассматриваемым предметом".

(Об этрусках)

С.172: "До нас дошли счета времен строительства Эрехтейона (начало строительства в 409 - 408 годах до н. э.). Так вот. работники, ремесленники, архитекторы зарабатывали одну драхму в день, что составляло прожиточный минимум для семьи (за пятьдесят пять литров зерна тогда в Афинах платили 2 драхмы; вол стоил 50-100 драхм). Потрясающая вещь: плата была одинаковой для всех. Каменщик получал свой заработок ежедневно, а архитектор - раз в две недели. Нас поражает также факт относительно небольшой разницы между платой за тяжелый физический труд высококвалифицированных работников, с одной стороны, и "зарплатами" всевозможных чиновников, судей, писарей магистратуры и тому подобное, с другой. Превосходные афинские ремесленники не получали никакой соответствующей их способностям компенсации в заработке, никаких премий за свой талант".

(Акрополь)

С.6: «Мне вспоминается анекдот о Шелли. Великий романтик как раз работал над поэмой «Эллада», когда его приятель Трелони предложил ему встретиться с настоящим греком. Они отправились в Ливорно, чтобы посетить греческий корабль, наполненный «толпой, похожей на цыган, которые вопили, жестикулировали, курили, поглощали пищу и резались в карты, словно варвары». К тому же капитан этого корабля покинул свою родину, поскольку пришел к выводу, что война за независимость не отвечает его интересам. Я думаю, из этого анекдота можно сделать вывод: у народов есть более важные, более насущные дела, нежели забота о том, чтобы уподобиться идеалу, выдуманному романтическими гуманистами».

(Лабиринт у моря. I)

" Пелопоннесская война положила конец могуществу Афин. Её тень явно прослеживается и на строениях Акрополя. Парфенон старше Эрехтейона на 20 лет ( разница всего в одно поколение), но эти храмы кажутся пришедшими из различных эпох. Первый, могучий, посвящён одному божеству или же одноимённому обожаемому городу. Второй , с капризным планом (залы на двух уровнях, три входа, украшенные чересчур большими нефункциональными кариатидами ) , собирает под своим кровом множество героев и богов. Можно усмотреть в этом побег в прошлое, возврат к старому, внезапно возникший поиск традиций, характерные для эпох упадка. Колонны Парфенона напоминают окаменевший хор Антигоны. Эрехтейон, подобно драмам Еврипида, предвещает эллинистический мир -  мир ссорящихся империй и беспокойства."

С.221: "Летом 1826 года, черного года восстания, года резни под Миссолунгой, Акрополь вновь осаждают турки под предводительством Решида-паши. ...Создается впечатление, что на этот раз Акрополю нанесен смертельный удар, что повторится история Морозини. Решид-паша, не сумев взять крепость штурмом, приказывает саперам копать длинный туннель под холмом, чтобы заложить в нем взрывчатку. В этом туннеле турки размещают три с половиной тонны пороха, - количество, достаточное для того, чтобы на воздух взлетела половина крепости. Паша уверен в успехе своего замысла, первая линия осаждающих отходит назад. Но предусмотрительные греки прокапываю двенадцать глубоких подземных рвов, которые сводят на нет всю силу взрыва".

С.204: "Обстрел Акрополя из орудий носит характер, если прибегнуть к современной терминологии, беспокоящего огня. Однако 26 сентября 1687 года снаряд, выпущенный из орудия, стоявшего близ памятника Лизикрату, пробивает крышу Парфенона, попадает в пороховой склад и вызывает мощный взрыв. На воздух взлетают более двадцати колонн, бОльшая часть архитрава, перекрытие, крыша и стены нефа. Под развалинами гибнут турецкий паша, командир гарнизона и множество солдат. Через три дня после этого над печальными руинам взвивается флаг со львом святого Марка".

Один из смертных грехов современной культуры — то, что она малодушно избегает фронтального столкновения с высшими ценностями. А также дерзкая убежденность в том, что мы можем обойтись без образцов (как эстетических, так и нравственных), ибо наше положение в мире исключительно и ни с чем несравнимо. Именно поэтому мы отвергаем помощь традиции, бредем в наше одиночество, роемся в темных закутках покинутой душеньки. Существует ошибочный взгляд, будто традиция — это нечто подобное унаследованному имуществу и что ее наследуют механически, без усилия, поэтому те, кто выступает против наследования и незаслуженных привилегий, выступают против традиции. А между тем каждый контакт с прошлым по сути дела требует усилия, труда, при этом он нелегок и неблагодарен, ибо наше малое «я» верещит и защищается от него. Я всегда желал, чтобы меня не оставляла вера в то, что великие произведения духа объективней, чем мы. И они будут нас судить. Кто-то правильно сказал, что не только мы читаем Гомера, смотрим фрески Джотто, слушаем Моцарта, но Гомер, Джотто и Моцарт приглядываются, прислушиваются к нам и констатируют нашу суетность и глупость. Бедные утописты, дебютанты в истории, поджигатели музеев, ликвидаторы прошлого подобны тем безумцам, которые уничтожают произведения искусства, так как не могут им простить покоя, достоинства и холодного сияния