Цитаты из книги Unschuld

— Этот мир – дерьмо, согласна? — Не знаю, — отозвалась Пип. — Я как раз сижу и думаю, сколько в нём дивной красоты. — Это пройдёт. У тебя пока ещё сенсорная перезагрузка. — Не думаю, что когда-нибудь устану от мира. — Он сплошное дерьмо. — Что в нём такого дерьмового? — Всё, — сказала Коллин. — У нас тут информационная служба дерьма. В утечках хороших новостей не бывает. День за днём только дерьмовые новости, только дерьмовые. Тоска берёт. — Мне казалось, идея в том, что солнечный свет действует как антисептик. — Я не говорю, что не надо этого делать. Я только говорю, что тоска берёт. От бесконечного разнообразия людской мерзости.

На интерес к ней со стороны парней её возраста Пип не умела реагировать без враждебности. Отчасти дело было в том, что она никому в мире, кроме матери, не доверяла. В старших классах и колледже горький опыт научил её: чем парень милее, тем хуже придётся им обоим, когда он увидит, что у Пип внутри куда больший бардак, чем можно подумать, судя по её милой внешности. Чему она пока ещё не научилась – это не хотеть общения с кем-нибудь милым. Это прекрасно чуяли парни иного сорта, которых милыми вряд ли можно назвать, и умело этим пользовались. В итоге она перестала доверять всем молодым людям вообще.

The apparatchiks, too, were an eternal type. The tone of the new ones, in their TED Talks, in PowerPointed product launches, in testimony to parliaments and congresses, in utopianly titled books, was a smarmy syrup of convenient conviction and personal surrender that he remembered well from the Republic. He couldn’t listen to them without thinking of the Steely Dan lyric So you grab a piece of something that you think is gonna last. (Radio in the American Sector had played the song over and over to young ears in the Soviet sector.) The privileges available in the Republic had been paltry, a telephone, a flat with some air and light, the all-important permission to travel, but perhaps no paltrier than having x number of followers on Twitter, a much-liked Facebook profile, and the occasional four-minute spot on CNBC. The real appeal of apparatchikism was the safety of belonging. Outside, the air smelled like brimstone, the food was bad, the economy moribund, the cynicism rampant, but inside, victory over the class enemy was assured. Inside, the professor and the engineer were learning at the German worker’s feet. Outside, the middle class was disappearing faster than the icecaps, xenophobes were winning elections or stocking up on assault rifles, warring tribes were butchering each other religiously, but inside, disruptive new technologies were rendering traditional politics obsolete. Inside, decentralized ad hoc communities were rewriting the rules of creativity, the revolution rewarding the risk-taker who understood the power of networks. The New Regime even recycled the old Republic’s buzzwords, collective, collaborative. Axiomatic to both was that a new species of humanity was emerging. On this, apparatchiks of every stripe agreed. It never seemed to bother them that their ruling elites consisted of the grasping, brutal old species of humanity.

Tom hired more female journalists than male ones. Tom was a strange hybrid feminist, behaviorally beyond reproach but conceptually hostile. “I get feminism as an equal-rights issue,” he’d said to her once. “What I don’t get is the theory. Whether women are supposed to be exactly the same as men, or different and better than men.” And he’d laughed the way he did at things he found silly, and Leila had remained angrily silent, because she was a hybrid the other way around: conceptually a feminist but one of those women whose primary relationships had always been with men and who had benefited professionally, all her life, from her intimacy with them.