Цитаты из книги Ghost Story

«…-…жизнь. Я покажу тебе все – у тебя ведь такая хорошая интуиция, лучше, чем у них всех… Я…живу здесь с тех пор, когда этот континент освещали только жалкие костры, когда американцы ходили в шкурах и перьях, и даже тогда наши расы ненавидели друг друга. Вы, люди, внешне так горделивы и самоуверенны, а в глубине трусливы и скрываете все даже от самих себя. По правде говоря, мы могли переморить вас тысячи лет назад, но добровольно жили по глухим углам, довольствуясь мелкими омутами. Мы предпочитали обитать в вашем воображении, потому что только там вы интересны…»

Однажды в воскресенье после службы я подошел к доктору Груберу и сказал, что хочу поговорить с ним. Он, должно быть, решил, что я собираюсь признаться в прелюбодеянии или чем-то подобном. Но тем не менее он любезно пригласил меня к себе в дом.
Мы с ним прошли в библиотеку, большую комнату, до потолка уставленную книгами. Я не видел столько книг с тех пор, как покинул Гарвард. Это действительно был кабинет ученого. Большинство книг было на немецком, многие на латыни и греческом. На полках стояли труды отцов церкви в тяжелых кожаных переплетах, комментарии к Библии, теологические сочинения. На полке над столом я с удивлением увидел работы Луллия, Фладда, Бруно и других, что можно назвать оккультизмом эпохи Возрождения. Дальше я разглядел даже несколько антикварных книг о колдовстве и сатанизме.
Доктор Грубер пошел в другую комнату за пивом и, вернувшись, увидел, что я разглядываю эти книги.
— Из-за этих книг, — сказал он со своим гортанным акцентом, — я и угодил в Фалмут. Надеюсь, вы не посчитаете меня старым чокнутым дураком при виде их.
Он рассказал мне свою историю, и все было, как я и предполагал, — он подавал большие надежды, сам писал книги, но из-за слишком пристального интереса к оккультным наукам ему велели прекратить исследования в этом направлении. Он ослушался и был сослан в самый глухой угол, какой могла отыскать лютеранская конгрегация.
— Теперь мои карты на столе, как говорят мои прихожане. Конечно, я никогда не говорю о герметических предметах в проповедях, но продолжаю их изучать. Вы можете идти или рассказать то, зачем пришли, это в вашей воле.

— Я искал ваш дом, — сказал я, и они так же молча указали мне куда-то. Среди деревьев я с трудом разглядел крытую толем хижину с одним грязным окошком. Тогда таких хижин было много, но эта была самой убогой из всех, какие я видел. Видит Бог, я никогда не презирал бедных, но в этой нищете было что-то действительно зловещее. Казалось, что живущие здесь люди не просто огрублены нищетой, но в самом деле непоправимо испорчены. Сердце мое сжалось, когда я увидел тощего черного пса, треплющего комок перьев, который еще недавно мог быть цыпленком. Теперь я понял, почему Фенни считали испорченным, — местным богачам достаточно было бросить один взгляд на его жилище.
Я не хотел туда идти. Я не верил в зло, но там чувствовалось именно зло.

Наказания там считались основой педагогики. Я узнал об этом уже в первый учебный день, когда меня хватило только на то, чтобы поддерживать в классе тишину и переписать учеников. Я был весьма удивлен тем, что читать умели только две старшие девочки. Никто не умел толком считать и никто не слышал о других странах. Один лохматый десятилетний мальчишка не поверил даже, что они существуют. “Чушь это все, — сказал он мне. — Что, есть место, где люди не американцы? И даже не говорят по-американски?” Не окончив, он расхохотался над абсурдностью этого, и я увидел гнилые черные зубы. “Эй, болван, а как же война? — сказал другой мальчик. — Ты что, не слышал про немцев?” Прежде чем я успел вмешаться, первый вскочил и вцепился в своего обидчика.
Мне казалось, он готов убить его. Девчонки визжали, а я с трудом разнял дерущихся.

Прежде всего о самом городке, потом – о Докторе. Городишко моего дяди, Милбурн, из тех населенных пунктов, что сами себе создают место заточения, а потом вьют там гнездо. Не город и не село – что-то среднее, слишком маленькое для первого и слишком скученное для второго, и чересчур исполненное самосознанием о своем статусе. (Местная газета называется «Горожанин». Милбурн, похоже, гордится даже своими малюсенькими трущобами – районом в несколько улиц, называющимся Холлоу, он словно выпячивает их напоказ со словами: смотрите, у нас есть такие места, где надо соблюдать осторожность после захода солнца, годы не сделали нас отсталыми, старомодными и непорочными. Смех, да и только. Если беда когда-нибудь и придет в Милбурн, она появится не из Холлоу.)

— Как твое имя? — Анджи, — она беззаботно улыбнулась. — Анджи Моул. — Откуда ты? — Ты знаешь. Он кивнул. — Как звали твоих родителей? — Не помню. — Кто заботился о тебе до меня? — Неважно. — Почему? — Они не имеют значения. Просто люди. — Их фамилия была Моул? Она опять улыбнулась. — Какая разница? Ты же и так все знаешь. — Что значит “просто люди”? — Просто люди по фамилии Митчелл. Вот и все. — Ты сама сменила фамилию? — А что? — Не знаю, — и это была правда. Так они смотрели друг на друга; он сидел на краю кровати, спрятав за спиной нож, и знал — что бы ни случилось, он не в силах это предотвратить. Он подумал, что Дэвид тоже не мог отнять у кого-то свою жизнь — у кого-то, кроме себя. Девочка, может быть, знала, что он держит нож, но не боялась его. Она никогда его не боялась.

— Я видел внизу вашего сына, Уолт, — сказал Рики Уолтеру Бернсу, старшему из двух банкиров. — Он сказал мне о своем решении.
— Да, Питер решил поступать в Корнелл. Я всегда надеялся, что он отправится в Йел, где я учился. И сейчас этого хочу. Но этот парень вообще ничем не интересуется. Сказал, что Корнелл для него сойдет. “Сойдет”, подумать только! Их поколение еще консервативнее, чем наше. Лет десять назад я боялся, что он вырастет волосатым радикалом с бомбой в кармане, а теперь боюсь, что он не добьется даже того, чего добился я.
Рики сочувственно хмыкнул.