Цитаты из книги Gravity’s Rainbow

У большинства людей в жизни взлёты и паденья относительно постепенны — эдакая плавная кривая с первыми производными в каждой точке. Их никогда не лупит молнией. Они вообще без понятия о катаклизме. А вот те, кого лупит, оказываются в сингулярной точке, в точке прерывания жизненной кривой — вам известно, какова скорость изменения функции в точке возврата кривой? Бесконечность — вот какова!  Да и-и сразу за точкой — минус бесконечность! Как вам такое внезапное изменение, а?

Само собой, всесторонне разработанная Они-система необходима — но это лишь полдела. На каждых Их должны найтись Мы. В данном случае мы и нашлись. Творческая паранойя означает разработку Мы-системы столь же всестороннюю, что и Они-система...

Верить, будто каждый из Них лично непременно умрет, — значит, к тому же, верить, что умрет Их система: что в Истории по-прежнему есть некий шанс на обновление, по-прежнему работает некая диалектика. Убедиться в Их смертности — значит подтвердить существование Дороги Назад.

Едва технические средства контроля достигли определённого размера, определённой степени связности, шансам на свободу навсегда приходит каюк.

Настанет день, когда плёнка научится поспевать, техника станет карманной и невесомой, а продаваться будет по доступным народу ценам, софиты и операторские краны уже не понадобятся, вот тогда... тогда...

Ах, просто фантастика! Она инстинктивно знает — как именно оскорбить кого угодно. Без разницы, животное, растение — однажды я видел, как она оскорбила камень.

Как элита, так и недоходяги — все мы движемся сквозь космический замысел тьмы и света, и, со всем должным смиреньем, я — из тех немногих, кто способен постичь его in toto. Следовательно, молодой человек, прикидывайте честно, на чьей стороне вам желательно оказаться.

Бывает музыкальный слух, для коего неблагозвучность — высшая форма созвучия. Слышали про Антона Веберна? Очень грустно.

— Я не столько за Бетховена как такового, сколько за воплощение немецкой диалектики, внедрения в гамму все новых нот, а кульминацией — додекафоническая демократия, где все ноты слышимы равно. Бетховен — один из творцов музыкальной свободы; невзирая на глухоту, он покорился истории. Россини в 36 ушёл на покой, блудил и жирел, а жизнь Бетховена была полна трагедии и величия.

Паранойя утешительна — фанатична, если угодно, — пускай, однако есть ведь и антипаранойя, когда ничто ни с чем не связано — немногие из нас способны терпеть такое подолгу.

Жить внутри Системы — это как ехать по стране в автобусе, которым рулит суицидальный маньяк...

Мы, судя по всему, столкнулись с дилеммой, встроенной в саму Природу, — вроде ситуации Гейзенберга. Обезболивание и привыкание почти совсем параллельны. Чем больше боли убирает аналгезия, тем больше мы этой аналгезии желаем.

— Нет-нет. Не ссы. Это же как торговля в древности. Мы опять к ней вернулись. Второй шанс. Переходы долги и опасны. Потери в пути неизбежны — такова жизнь.

Тибет — случай отдельный. Империя нарочно обособила Титет как особую и нейтральную территорию, Швейцарию духа, где нет экстрадиции, где Альпо-Гималаи возносят душу ввысь, а опасности редки и потому терпимы... Швейцария и Тибет связаны одним из подлинных земных меридианов, подлинных, как меридианы тела у китайцев...

Я-то знаю, но не скажу наверняка, знаешь ли ты, раз я, понимаешь ли, даже не знаю, кто ты.

«Я пережил немало пожаров, подобных тому, что сжигает ныне вас, Стерлинг, и всегда приходил к выводу, что работа — лучший бальзам от ожогов».

Долго еще до восхода за бескрайним непроницаемым покатом России

Пожалуй, один из сладчайших плодов победы — после сна и мародерства — возможность плевать на знаки «стоянка запрещена».