Цитаты из книги Темные аллеи

- Да, знаю, вы живописец.

• Да, а вы живописны...

– Пьяный. Кричит на всю студию: "Катька, молчать!" А я и так молчу. Потом как зальётся, зальётся: "Начивала тучка..." И сичас же подхватит на иные слова: "Начивала сучка, сучка молодая" – это я-то, значит.

Русская провинция везде довольно одинакова.

Как еще молода была я тогда и как удивительно несчастна! Хотя разве бывает несчастная любовь?

И молодость, красота всего этого, и мысль о ее красоте и молодости, и о том, что она любила меня когда-то, вдруг так разорвали мне сердце скорбью, счастьем и потребностью любви, что, выскочив у крыльца из коляски, я почувствовал себя точно перед пропастью — как вступить в этот дом, вновь увидать ее лицом к лицу после трех лет разлуки и уже вдовой, матерью!

— Натали, на минутку! Она подошла к порогу: — Что? — Вздохните — какой ветер! Какой радостью могло бы быть все! Она помолчала. — Да.

В то лето я впервые надел студенчески картуз и был счастлив тем особым счастьем начала молодой свободной жизни, что бывает только в эту пору.

«Все проходит, мой друг,-забормотал он.-Любовь, молодость-все, все. История пошлая, обыкновенная. С годами все проходит...

Она скоро примирилась с тем роковым, удивительным, что как-то вдруг случилось с ней в осеннюю ночь, несколько дней плакала, но с каждым днем все больше убеждалась, что случилось не горе, а счастье, что становится он ей все милее и дороже; в минуты близости, которые вскоре стали повторяться все чаще, уже называла его Петрушей и говорила о той ночи как об их общем заветном прошлом.

Она так ловко поймала однажды его губы своим влажным ртом, что он целый день не мог вспомнить её без сладострастного содрогания – и ужаса: что же это такое со мной! как мне теперь глядеть в глаза Николаю Григорьевичу и Клавдии Александровне!

Среди всего этого дачного счастья Левицкий был вдвойне несчастен, чувствуя себя с утра до вечера жалким, обманутым, лишним.

Он поцеловал её холодную ручку с той любовью, что остаётся где-то в сердце на всю жизнь, и она, не оглядываясь, побежала вниз по сходням в грубую толпу на пристани.

К удивлению своему, он ночью понял, что уже хотел ее. Почему? По привычке дорожного влечения к случайным и неизвестным спутницам? Теперь, сидя с ней в столовой, чокаясь рюмками под холодную зернистую икру с горячим калачом, он уже знал, почему так влечет его она, и нетерпеливо ждал доведения дела до конца. Оттого, что все это – и водка и ее развязность – было в удивительном противоречии с ней, он внутренне волновался все больше.

– А что вы любите читать? – спросил он, немного смелее встречая ее взгляд. – Сейчас читаю Мопассана. Октава Мирбо... – Ну да, это понятно. Мопассан всем женщинам нравится. У него всё о любви. – А что же может быть лучше любви?

все сказано без слов между ним и ею, что они ждут только момента и решительности осуществить это сказанное без слов. 

он странно смотрит на нее и тянет ее за руку вперед.

Летние московские вечера бесконечны

Красильщиков рос и учился в Москве, кончил там университет, но, когда приезжал летом в свою тульскую усадьбу, похожую на богатую дачу, любил чувствовать себя помещиком-купцом, вышедшим из мужиков, пил лафит и курил из золотого портсигара, а носил смазные сапоги, косоворотку и поддевку, гордился своей русской статью, и теперь, в ливне и грохоте, чувствуя, как у него холодно льет с козырька и носа, полон был энергичного удовольствия деревенской жизни.

Вообще, теперь самое страшное, самое ужасное и позорное даже не сами ужасы и позоры, а то, что надо разъяснять их, спорить о том, хороши они или дурны.