Dostoïevski

Озвучу мини-парадокс: книга очень даже хорошая, но оценка — три балла. А теперь я напишу, почему.

Эта книга действительно весьма подробно (для своего объёма) описывает жизнь и творчество Фёдора Михайловича. Я с интересом читал воспоминания его друзей, письма Анны Григорьевны, диалоги, дневниковые записки. Было интересно узнать, что один человек с каторги лёг в основу сразу двух героев Достоевского.

Иногда автор пытается даже перейти из жанра просто биографии в жанр романа, и книга читается особенно интересно, ведь, помимо всего прочего, у Достоевского такая судьба, которую особо и не придумаешь, интереснее многих книг. Человек, который искренне может верить сначала петрашевцам, а потом стать другом Победоносцева, при этом без всякой фальши, без подстраивания под моду, без приспособленчества — уже неординарная личность. Каторга, рулетка, болезнь, несчастный брак с одной стороны и интереснейшие друзья, счастье в работе и прекрасная жена с детьми с другой. Правильно написал Гроссман, это был человек крайностей.

Собственно, Леонид Петрович и попытался объять необъятное и разъяснить эту личность хоть как-то. С фактологической стороны он всё сделал прекрасно. Со всех остальных… Он проиграл. Полный провал. Кроме, разве что, интересных художественных мест, которые встречаются редко, но метко.

Говорить добрые слова сложнее, чем критиковать, да ещё и на тему главного плюса этой книги: Гроссман грамотно воспользовался имеющимися сведениями и можно точно узнать, что, где, когда и как произошло в жизни Достоевского (если имеются в виду ключевые моменты жизни). Что ещё сказать? Нечего.

(Сделаю оговорку. Понятно, что писалась эта книга с подглядыванием партии через плечо, так что я не могу сказать, что обвиняю Гроссмана в нижеследующих грехах. Может, он не так хотел писать. Но так удобнее. Так что приношу извинения Леониду Петровичу, если я не прав.)

А если сделать то, что попроще, то можно сказать, что воспользовался-то он грамотно, да не совсем. Например, зачем 3 раза писать подробно про Бакунина? В жизни Достоевского он не был значимой фигурой. Ну понятно, что вся эта свора и их идеи есть в «Бесах», но что мешало и описать его в разборе книги? А с «правой» стороны — где Катков, где Победоносцев? Это важнейшие люди в биографии Фёдора Михайловича, и что же? Катков упоминается только в деловой сфере и как он «неудачно выступил» у памятника Пушкину, Победоносцева нет в принципе.

Книга пропитана идеологией, пусть, правда, и не так, как в довольно бездарном предисловии к «Униженным и оскорблённым» в советском издании. Гроссман, всё же, не потерял связи с реальным миром. Однако встречаются просто незабываемые перлы. Настасья Филипповна внезапно стала желать освободить народ от эксплуатации, а Алёша Карамазов списан с какого-то террориста.

Из-за этого книга состоит из двух частей: очень хорошие биографические данные и попытки заставить Фёдора Михайловича ходить на руках. Второе я читать не мог, потому что это вплеталось даже в разбор архитектуры романов, было так много, что я не мог этого не замечать, это было очень отвратительно. Потому, когда «Идиот» окончательно снёс мой мозг, я стал откровенно пропускать места, где «разбирают» «идеологию Фёдора Михайловича». И вновь почувствовал себя человеком.

Так что вот так вот. Не рекомендую эту книгу для знакомства с биографией и для попытки разобраться в его творчестве. Нужно знать основы биографии и прочесть хоть несколько его романов, чтобы понимать, где нужные сведения, а где нет. Тогда книга может, как мне, понравиться, благодаря интересным материалам, иначе — собьёт с пути истинного, так сказать.

Биографии гениев и талантов притягивают взгляд. Крутой путь наверх способны преодолеть лишь самые неординарные личности. Читаешь – вдохновляешься, восхищаешься, преклоняешься. Но… не сейчас. И не с этой книгой. Что-то отталкивает, вызывает неприятие, неприязнь, осуждение. Не пойму, что. Мучительно вглядываюсь в обложку, ищу причину почти физического отторжения. Несчастная любовь. Творческий кризис. Несправедливая судьба. Нет-нет, дело не в этом… А потом вернулась к своей старой рецензии на «Братьев Карамазовых» и вдруг встретила те самые слова. Я поняла, что мне не нравится в биографии Достоевского, я знаю, что мне так претит в истории его жизни. Желание просить прощение, самоистязание, самоуничтожение, гордость и преклонение. Биография гениального писателя, написанная будто им самим. Из бездны ада в бездну Духа через самопожертвование.

Снять последнее пальто, отдать последние деньги. Отослать все деньги родным, потом проиграться «дотла» и просить вернуть деньги обратно. Вверить любимую женщину другому. Простить соперника. Сопереживать врагу. Сочувствовать, жалеть, скитаться. Живое воплощение несчастья, почти юродивый, почти святой. Исследователь жизни и творчества Достоевского, литературовед, доктор филологических наук, профессор, Леонид Петрович Гроссман настолько проникся идеями Достоевского, что этот всепрощающий и жертвенный дух пронизывает всю книгу. Это будто бы не биография, это словно житие. И все бы ничего. Да только лично для меня все это настолько невыносимые вещи, что читать равнодушно не получалось совершенно!

«Он мне рассказывал про свою печальную одинокую юность после смерти нежно им любимой матери, вспоминал насмешки товарищей по литературному поприщу, сначала признавших его талант, а затем жестоко его обидевших. Вспоминал про каторгу и о том, сколько он выстрадал за четыре года пребывания в ней. Говорил о своих мечтах найти в браке своем с Марьей Дмитриевной столь желанное семейное счастье, которое, увы, не осуществилось: детей от Марьи Дмитриевны он не имел, а ее «странный, мнительный и болезненно-фантастический характер» был причиною того, что он был с нею очень несчастлив. И вот теперь, когда это «великое и единственное человеческое счастье иметь родное дитя» посетило его и он имел возможность сознать и оценить это счастье, злая судьба не пощадила его и отняла у него столь дорогое ему существо».

В контексте книги эти жалобы были вещью необычною! Достоевский, по обыкновению своему, не роптал, молча сносил все беды. Ну да. Да только вот о бедах его, Гроссман рассказывал столь красноречиво, только вот Достоевский несет печать всех этих бед столь демонстративно, только в творчестве своем он транслирует свои переживания столь очевидно, что для меня эти слова – красной нитью прошли сквозь всю книгу. Я читала, а внутри копилось глухое недовольство, осуждение, неприятие. Да, я знаю, что мы осуждаем в других то, что не принимаем в самих себе. Но я даже не собираюсь отрицать. Я не могу видеть такую беспросветную жертвенность. Я прямо сатанею, когда читаю о таком беспросветном страдании, унижении, обиде. Упиваться болью. Захлебываться в боли. Погружать весь мир в собственную боль. Пристрелите меня.

Это общее впечатление, что же касается литературного исполнения, это вполне добротная биография, как многие прочие в ЖЗЛ. Резал слух строгий, правильный, не сворачивающий в сторону политический курс автора. Согласно ему Гроссман осуждал Достоевского за консерватизм, нарочито громко подчеркивал связь с социалистами, выискивал созвучные идеи Достоевского и Маркса. И так часто сокрушался, что Достоевский пошел не по тому пути… Ох уж этот строптивец! Аполитичный гражданин, но «свой». Это «свой» для советской действительности нуждалось в доказательствах, отсюда сотни параллелей и ссылок и искреннее сокрушение от того, что окончательно «своим» великий писатель не стал.

«Стоит на мгновение представить себе, какую могучую эпопею для будущего человечества оставил бы нам мудрец и трагик Достоевский, если бы он продолжал жить социалистическими увлечениями своей молодости, чтоб понять огромные размеры этого события и весь печальный смысл этой утраты».

Пишу, вспоминаю свои чувства и проживаю из заново. Эта книга не стала «моей», но пробудила интерес к Достоевскому. Я никогда его особо не любила, но после биографии захотела прочесть «Записки из мертвого дома». А если отнестись к политизированности труда Гроссмана с чувством юмора, то можно даже получить удовольствие. Посудите сами – сколько патетики!

«Мертвая хватка царизма прервала наметившийся рост вольнолюбивых мечтаний юного Достоевского, жестоко изломала его молодую судьбу, властно приковала его к своему железному делу и, вероятно, одержала мрачнейшую и печальнейшую из своих побед, насильственно отторгнув эту огромную творческую силу у той литературы «грядущего обновленного мира», к которой так жадно прильнул на заре своей деятельности молодой ученик Белинского и Спешнева».