Цитаты из книги Человек видимый

Телевидение — развлечение одностороннее, но зрителям хочется думать, что они тоже принимают участие в происходящем на экране. Именно поэтому они так бурно реагируют на ход матчей по бейсболу и на репортажи с места драматических событий — они словно разговаривают с экраном. Они осуждают неблаговидные поступки героев фильмов, публикуют в Интернете критические отзывы на сюжеты в расчете на то, что авторы фильмов и вообще работники телевидения изучают их оценки, интересуются их мнением. Вот почему им так нравятся шоу с онлайн-голосованием — они верят, что своим личным участием влияют на качество программ, фильмов или на решение каких-то проблем, обсуждаемых в ток-шоу. Но эта вера в ценность своего голоса существует только по отношению к телевидению. Что же касается реальной жизни, то здесь эта вера уступает место убеждению, что их мнение ровным счетом ничего не значит, что голосование устраивается только для проформы, что отстаивать свою точку зрения попросту опасно. Они считают, что от них ничего не зависит, поэтому даже не пытаются на что-то повлиять.

... в конечном счете Интернет был единственно важным фактором для его личности - избавлял его от постоянной неудовлетворенности, недовольства своей "внешней" жизнью, давая ему надежду на будущее счастье или по меньшей мере на что-то приятное и радостное. Благодаря этому современному средству доступа к разнообразной информации и общению он снимал тяжесть со своей души и поднимал себе настроение. Интернет давал ему возможность сохранить, то что ему хотелось, и удалял то, от чего желал избавиться. Кто-то может сказать, что это не приносило Брюсу как личности ничего хорошего, но мне кажется, наоборот Интернет дарил ему надежду. Думаю, Интернет помогает несчастном человеку ощутить себя счастливым, и не важно, что это кажущееся счастье.

В Северной Америке больше сумасшедших, чем на всех остальных развитых континентах, вместе взятых, кроме разве что Австралии. Я бы сказал, что у двадцати пяти процентов нашего населения безумие в крови. Это генетика. Так сложилось исторически. Ведь какого типа люди эмигрировали в Новый Свет? Не считая рабов, было всего четыре типа эмигрантов. Во-первых, те, кто не нашел в Европе истинной веры и надеялся обрести ее за океаном. Во-вторых, люди, которые рассчитывали сколотить здесь состояние. В-третьих, всякого рода бездельники и неудачники, отвергнутые обществом, которым ничего не оставалось, как покинуть родину. И, в-четвертых, авантюристы, искатели приключений на неведомых берегах. Вот вам четыре составляющие генетического фонда американцев, и вот вам четыре объяснения всего хорошего и всего плохого, что здесь происходит. Абсолютно всего. Не могу назвать ни единого исключения.

«Вы называете меня невидимкой, потому что иначе не в состоянии этого постигнуть. Ну да бог с вами. Вы неверно это определяете, но я понимаю, почему вы снова и снова прибегаете к этому слову. Для вас любой человек, которого нельзя увидеть, будет невидимкой. Но, Виктория, вот мы смотрим на людей, но не видим, не понимаем и не знаем их, так что они-то и есть для нас невидимки. И большая часть окружающего нас мира невидима, недоступна нашему пониманию. А я хотел Человека Видимого – естественного, настоящего, реального. Вот о чем я говорю. Только это меня и интересовало.

Особенно мне запомнился один эпизод. Я решил следить за одним мальчиком с длинными лохматыми волосами и в очках с толстыми стеклами. Не помню, почему я его выбрал. Наверное, потому, что за ним легко было следить. Он жил недалеко от меня. Вечером я говорил дома, что иду в библиотеку колледжа на окраине города, а на самом деле пробирался на задний двор этого мальчишки. Комната мальчишки располагалась на втором этаже, поэтому первые несколько вечеров я наблюдал за его родителями через окно в гостиной, которая была под его спальней. Они только и делали, что смотрели телевизор, но зато оба находились в одной комнате. Все время они проводили вдвоем, следовательно, не могли быть сами собой. Поэтому моей главной целью был мальчик, и я пошел на риск. Я забрался на громадное дерево, которое росло на заднем дворе, и уселся на толстом суку, как библейский Закхей.[11] Я смотрел прямо в спальню мальчика, который играл в компьютерные игры. Это было невероятно! Я помню до мельчайших подробностей тот вечер — впервые я мог наблюдать за другим человеком, а не за собой. Он ничего не делал, но ничего не делал на самом деле. Никакого притворства. Никакого контроля над собой. Я видел его таким, какой он есть, настоящим. Да, понимаю, это может показаться извращенным любопытством, но это не совсем так. Болезненная страсть к подглядыванию за другими не имеет с этим ничего общего. Я не получал пошлого удовольствия от того, что вижу то, чего не должен видеть. Я познавал, учился. Это было чем-то вроде школы.
Так вот, этот мальчик, этот подросток — я даже не помню его имени, а фамилия его была Свенсон — чаще всего играл в видеоигры. В гонки на автомобилях, вроде Pole Position. В таком препровождении времени не было ничего примечательного. Но иногда он занимался и кое-чем другим. Время от времени и всегда как-то вдруг он оставлял игру, включал плеер и имитировал исполнение песни, которую слушал. Он устраивал спектакль, но только для самого себя. И он не играл на воображаемой гитаре, как это показывается в кино и роликах с роком, скорее спектакль можно было сравнить с бродвейским мюзиклом. Он изображал пантомимой содержание песни, шевелил губами, подпрыгивал на кровати или кружился по комнате, как женщина в танце. Он ставил одни и те же песни с одного диска и включал звук на полную мощность. Когда его окно было открыто, до меня долетали слабые отголоски музыки, под которую он устраивал свои представления. Rush.[12] Он слушал Rush — «2112»! Да никто из наших ребят в школе и слушать бы не стал этот альбом. И он никогда не говорил своим друзьям об этом альбоме. Дело в том, что я знал этого паренька. Он даже считал меня своим другом. Я видел его каждый день, точнее, не его, а ту его версию, которую он притаскивал в школу. На геометрии он сидел позади меня, а на французском — напротив, в соседнем ряду. Два года подряд мы вместе занимались на уроках физкультуры. Я знал, о чем он говорит, и знал вещи, которые, как он притворялся, ему нравятся. И могу вас заверить, что мальчик, которого я знал по школе, никогда бы не подумал слушать Rush. Никогда! Ни в коем случае! И все-таки… и сейчас это кажется таким понятным… на самом деле он его слушал. На самом деле ему нравилась эта группа. Он любил Rush. Видимо, эта музыка была для него важнее всего того, что он любил на публике, потому что именно ее он слушал и исполнял, когда был самим собой. Альбом «2112» давно уже вышел из моды, но он только его и любил, любил таким, каким он был. И меня это завораживало. Меня завораживал этот пустяк, который на деле был далеко не пустяком — его тайная влюбленность в этот альбом. Его тайные представления в спальне, в которых не было ни малейшего притворства. Меня так и подмывало спросить его об альбоме. Я все собирался подойти к нему и небрежно сказать: «Привет, Свенсон. Как тебе нравится канадское трио? Скажи что-нибудь. Они трогают тебя за душу? Не хочешь сделать доклад про их песню Anthem?» Но, конечно, я этого не сделал. Слишком рискованно. Я только наблюдал за ним в окно. Со временем я потерял к нему интерес и стал следить за кем-то другим. Но Свенсон был первым. Он был первым человеком, которого я знал настоящим.