Письма с мельницы

Закутайтесь в плед, возьмите чашку чая (или стаканчик чего-нибудь покрепче) с прованскими травами, можно посадить на колени кота. Я сейчас вам поведаю, как ТРАХ-ТАРАРАХ, буря, корабль налетает на скалы, все до единого моряки гибнут. Или вот, прекрасный солнечный день, птички поют, травка зеленеет, саранча крыльями хрусть-хрусть, две саранчи крыльями хрусть-хрусть, десять особей саранчи крыльями хрусть-хрусть, 100 особей саранчи крыльями хрусть-хрусть, тьма саранчи крыльями ОГЛУШИТЕЛЬНО хрусть-хрусть, падает на землю, и ничего живого зеленого в округе не остается, лишь тлетворный запах раздавленных насекомых. Или маяк – классический приют одиночки, где отшельник, выполняя важную миссию поддержания огня, размышляет, смотрит на бесконечные волны, читает и перечитывает одну единственную имеющуюся книгу, разве у вас в тесной темноте сознания не шевелилась никогда мысль, а вот бы очутиться на его месте? А знаете, почему смотритель может остаться один на маяке? Доде вам поведает. Дело в том, что его товарищ внезапно УМЕР, и оставшемуся в живых, пришлось тащить мертвеца за ноги в подвал, чтобы труп не вонял в помещении, а на улице не дать добычи птицам-падальщикам. Правда, не зря книге присвоен жанр «зарубежные детские книги»?

Такой вот весь сборник. В одном рассказе автор нам поведает о милых кроликах и мудром филине, в другом расскажет об идиллии сельского края и простодушных, но прекрасных людях, его населяющих. Зато в третьем будет очень жестокая сказка, о том, как волк расправляется с козой. А в четвертом совершенно жуткая бытовая история про мужа, который терпел-терпел, что ему постоянно изменяет жена, но вот уже терпение иссякло, и он готов ее убить. Причем, изображена лишь вот эта черта, до которой дошел человек, после чего рассказ обрывается. И нельзя точно сказать, убьет или не убьет, может с собой покончит наоборот, или вообще ничего не сделает, духу не хватит. Но черта изображена замечательно.

Это характерная деталь многих рассказов книги – прекрасный флер недосказанности. Например, есть опять же классический сюжет: пастух влюбляется в красавицу хозяйскую дочку, которая ему совсем не ровня. И вот однажды в грозу, девушка вынуждена заночевать у пастуха. Что из этой истории могло бы получиться? Пастораль – она тоже влюбляется, и им вдвоем на лоне природы хорошо. Романтическая драма – утром за ней должен приехать жених, и пастух никогда ее больше не увидит, но будет помнить всю долгую жизнь. Трагедия – под дождем она промокла и вскоре умирает (пастух, естественно, до конца дней хранит образ). Но у Доде нет никакого развития. Красавица ночью уснула, пастух сидит и смотрит на звезды. Мило, но в то же время полностью открытый финал, и это здорово!

Нужно сказать, сказками, историями и зарисовками из сельского быта, а также страшными морскими историями автор не ограничивается. В книге есть несколько притчей на религиозную тему, о кюре, ищущем своих прихожан в рае, чистилище и аде; о священнике проклятом на века из-за греха чревоугодия; о монахе, которому разрешают пьянствовать, лишь бы монастырь не лишался дохода. Причем, эти истории подаются очень легко, как некие несерьезные байки, которые рассказывает приятель приятеля после сытного обеда, но сквозь них чувствуется довольно мощная сатира на церковь. И так вот ненавязчиво Доде «прокатывает» не только церковь, но и власть, журналистику, моду. Про власть держащих меня поразил рассказ о смерти маленького дофина. Принц умирает, его священник наставляет в последний путь. И мальчик предлагает дать много-много денег, чтобы кто-то умер за него, потом предполагает, что в раю он тоже будет принцем, а когда ему объясняют, что смерть равняет всех, отворачивается и перестает слушать. С одной стороны – трогательная история, с другой – сатирическая аллегория.

Я не буду пересказывать все рассказы, их больше двух десятков, о мельницах, апельсинах, стариках, животных, человеке с золотым мозгом, таможенниках, поэтах, священниках, зарисовки прованской природы и размышления о Париже. Скажу только, что все они написаны прекрасным языком (переводчику тоже спасибо), но разные по настроению – веселые и грустные, красивые и жуткие, бытовые и возвышенно-лирические. Некоторые избыточны навевающими сон описаниями, другие хороши умолчаниями, третьи полны скрытого драйва, четвертые по-настоящему трагичны. И многие щедро приправлены иронией. Лично я проглотил сборник одним махом, очень удивился: как, уже все? Этого и вам желаю!

В конце концов к чему мне грустить? Я живу за тысячу миль от парижских туманов, на солнечом пригорке, в краю тамбуринов и мускатного вина. Вокруг меня только солнце и музыка: оркестры каменок, хоры синичек; по утрам плачут кулики, в полдень стрекочут цикады; потом пастухи играют на свирели, а смуглые красотки звонко смеются в виноградниках...

Эта книга как никогда вовремя появилась в моей жизни. После ядерного апокалипсиса Маккамона, рождественского вампира Джо Хилла, грязных историй индийского предпринимателя и скандинавской драмы Бакмана мельничный сборник Доде - это тот самый живительный глоток чудесного напитка, который прогревает тебя изнутри до самых косточек.

Альфонс Доде решается на эксцентричный поступок: оставляет жизнь в суетном Париже и покупает заброшеную мельницу в самом сердце Прованса "...на склоне холма, поросшего сосной и вечнозеленым дубом...". И в этом живописном местечке он отдыхает душой и телом, любуется красотами провансальского пейзажа, пишет баллады и новеллы, пересказывает сказки, слушает местные легенды и истории и покачивается на волнах воспоминаний.

Я влюблена буквально в каждый рассказ /разве только об охоте в Камарге читала без пылкого воодушевления/. В них столько теплоты, легкой иронии и невероятной образности. И они все такие разные!
Например, о гордом мельнике ("Тайна деда Корниля") или сказка свободолюбивой козочке ("Козочка господина Сегена"), или об ослиной мести, вынашиваемой 7 долгих лет ("Папский мул"). Были там и мрачные истории вроде "Сангинерского маяка" и "Гибели Резвого". И мой любимый /совершенно трогательный/ рассказ о двух старичках, что вечно ждут своего внука в гости ("Старики"):

А меж тем в другом конце комнаты, перед шкафом, происходила настоящая драма. Надо было достать с верхней полки бутыль с пьяными вишнями, уже десять лет дожидавшуюся Мориса, а нынче решили откупорить в честь меня. Несмотря на Мамочкины уговоры, старик непременно хотел сам достать эти вишни и, к великому ужасу жены, взобравшись на стул, пытался дотянуться до верхней полки... Надо было видеть эту картину: старичок дрожа подымается на цыпочках, синявочки вцепились в стул, Мамочка за его спиной, трепеща, протягивает руки, и все овеяно легким запахом бергамота, идущим от открытого шкафа, где сложено большими стопками белье из сурового полотна...

В этом рассказе прячется настоящий эффект присутствия, словно ты приехала к своей бабуленьке, от которой пахнет блинами, в доме трещит лампадка и немного пахнет церковными свечами из красного угла. Как же оживились старики, принимая в гостях друга дорогого Мориса - оживились, встрепенулись, отряхнули перышки и вывалили на стол всё самое лучшее /даже пьяные вишни, которые были бы великолепными, если бы Мамочка не запамятовала добавить сахару/. С каким трепетом и уважением отнесся г-н Доде к старикам, позволяя сполна получить дозу счастья, прежде чем они снова впадут в дрему /вместе с сонными мухами на потолке/ в ожидании Мориса. Ох, как же я была зла на этого гуся, который за десять лет не нашел и минутки, чтобы проведать этих милых стариков, что так его ждут!

Еще близко к сердцу приняла довольно непримечательный рассказ "Саранча" /из алжирских воспоминаний автора/ о том, как ферму, на которой остановился Доде, опустошило нашествие саранчи. Я вспомнила свой школьный выпускной год и массовое нашествие саранчи. Помню, как брела по абсолютно черной от саранчи дорожке на линейку Последнего звонка, браво отмахиваясь от летящих мне в лицо /и не только/ огромных стрекочущих чудовищ. Они ползли по белым гольфам, запрыгивали в несчастный букет, а еще их пришлось выковыривать /с отвращением и ужасом/ из огромных белых бантов на моей голове. Рассказ "Саранча" всколыхнул эти воспоминания, да так, что мурашки побежали...

На небе, дрожавшем от зноя, я видел только тучу, сплошную бурую тучу, похожую на градовую, - она надвигалась с грозным гулом, как буря, шумящая тысячами веток в лесу.
...
Наконец тучу как прорвало, и насекомые сухим и шумным градом посыпались вниз. Куда ни глянь - поля покрыты саранчой, огромной саранчой величиной с палец.

Неожиданно среди летних, наполненных солнцем, душистых рассказов затесались совершенно рождественские истории - "Три малые обедни" и "Апельсины".

В конце декабря, когда улицы усеяны апельсинами, когда в грязи, в канавах, всюду валются апельсиновые корки, кажется, что гигантская елка отряхнула на Парижем свои ветки, увешанные искусственными плодами.

Кстати, о Париже! Париж преследует нашего г-на Доде, все время неприятно о себе напоминает, отвлекая писателя от пасторальных прелестей. Истории о Париже серые, мрачные, закопченые. Ни слова доброго о Париже и его обитателях: "Эх, парижане, все вы на один лад! Пресыщение, насмешки, дьявольский хохот, злые шутки...".То ли дело Прованс - его восхваляют, воспевают, втягивают его дух жадными ноздрями, умываются ласковым солнцем и дрожат под натиском неукротимого мистраля.

Этот сборник из тех, которые хочется припасти для особого случая, чтобы перечитывать, перечитывать и перечитывать. Очень жаль, что у него так мало читателей.

прошли времена ветряных мельниц, как прошли времена бурлаков на Роне, королевских судов и пестрых курток.

Илья Репин, "Бурлаки на Роне", 1871, куртки и правда не очень пёстрые...

Прованс, Прованс... мельница, кролики, филин. Пение сосен. Эх!.. с удовольствием пожил бы на мельнице в Провансе, только чтобы вокруг на милю не было никаких соседей. И не надо мне никакой особенной французской кухни:

Кусок жареной козлятины, сыр, как его готовят здесь, в горах, вино, инжир, мускатный виноград… Все это обильно полито добрым папским шатонефом, у которого в бокалах такой красивый розовый оттенок!.. ... На стол подан великолепный сервиз мустьерского фаянса.

Неожиданно! Думал, мустьерскими бывают только каменные топоры :)))

И на маяке тоже мог бы пожить с удовольствием. Устал от общества, если честно. Разве что дети пусть посещают изредка.

Начался сборник рассказов довольно бодро.

Бланкетта, козочка г-на Сегена, очень симпатичная и свободолюбивая. Очень грустная история, а г-н Сеген -- лопух.

Папский мул: хэппи-энд. Очень справедливые мулы жили когда-то в Авиньоне. И память у них хорошая была.

Смысл некоторых рассказов поймёт сегодня только историк. Например, карикатурист Биксиу, очевидно, был известен всей Франции. Сатира какая-то на злобу дня. Поскольку тот злобный день давно прошёл, не стал читать.

Золотой мозг. Назидательная история, единственная такая на весь сборник не то притча, не то басня. Не то для писателей, не то для научных работников. Тоже устарела. Нынче золотую голову имеют только футболисты. Альфонс Доде явно не их имел в виду.

Гибель "Резвого": 600 трупов! Почти "Титаник", тянет на рекорд для своего времени. Вот только метафору для темноты и тумана ("когда на море туман — что в полдень, что ночью, — все равно черным-черно, как у волка в желудке") Поручик Ржевский знал более яркую. Но нет, не подошло бы выражение Поручика к контексту этой жуткой морской катастрофы.

Звёзды. Вот этот рассказ мне, думаю, запомнится больше остальных! Придётся приоткрыть сюжет. Юный пастух и прекрасная девушка в Альпах смотрят на июльские звёзды:

Чуть пониже Грабли, или Три Короля (Орион). По ним мы, пастухи, узнаем время. [...] Чуть пониже, все туда же, к югу, как факел среди звезд, сверкает Иоанн Миланский (Сириус) [...] Будто бы как-то ночью Иоанн Миланский вместе с Тремя Королями и Наседкой (Плеядой) получили приглашение на свадьбу к знакомой звезде. Наседка припустилась по верхней дороге. Видите? Вон она, высоко-высоко в небе! [ну и т.д. всё в таком духе]

Очень романтично. Сам любил девушкам про звёзды рассказывать, а они притворялись, что ни одной не знают. Да, были когда-то и мы рысаками! Жаль только, сам Альфонс Доде на звёзды с девушками не смотрел и астрономию не изучал. Сириус и Орион -- в июле! И Плеяды высоко в небе... Да уж... Ошибка вышла, вот о чём молчит наука :))) Чтобы развеять наши сомнения, автор даёт ссылку:

Все эти подробности народной астрономии заимствованы из «Провансальского календаря», выходящего в Авиньоне. (Прим. автора.)

Скажу вам, друзья, как астролог астрологу: хоть в Авиньоне, хоть в Москве календарь описывает декабрьское небо, ночь перед Рождеством. Никак не июль.

Скажу честно, под конец стал уставать от их Прованса вместе с Алжиром и Корсикой и даже от Роны без бурлаков. И особенно от описаний всякой жратвы. Чем ближе к концу, тем меньше интересного рассказывает автор, всё больше внимания уделяет он пейзажам. Видимо, даже он устал от свой уединённой мельницы. Во времена Доде туризм был развит слабо, поэтому такие подробности имели смысл. Сегодня очень рекомендую, чем это читать, садитесь в самолёт -- и на берега Роны. По крайней мере Сириус увидите в нужном месте.