Цитаты из книги Ordinary Men

Во-вторых, можно с уверенностью предположить, что в высказываниях немцев о польском антисемитизме большую роль сыграла проекция. Избегая выступать с обвинениями в адрес своих товарищей или рассказывать правду о себе, эти люди должны были испытывать сильное психологическое облегчение, перекладывая часть вины на поляков. О злодеяниях поляков они могли говорить совершенно откровенно, тогда как при обсуждении немцев были крайне осторожны. И действительно, чем больше вины ложилось на поляков, тем меньше оставалось немцам.

Многие исследователи Холокоста – в частности Рауль Хильберг – особо выделяли бюрократический и административный аспекты процесса истребления. Такой подход высвечивает, насколько современная бюрократия благоприятствует функциональному и психологическому дистанцированию, точно так же, как война и негативные расовые стереотипы способствуют созданию психологической дистанции между убийцей и жертвой. И действительно, многие из виновников Холокоста были так называемыми кабинетными убийцами, чье соучастие в массовом уничтожении людей значительно облегчалось бюрократической сутью их работы.

Война – самая благоприятная среда для того, чтобы правительство согласилось со «зверствами из политических соображений» и свело к минимуму препятствия на пути к их совершению. Как заметил Джон Дауэр, «расчеловечивание Чужого в огромной мере способствует психологическому отстранению, что делает процесс убийства легким». Отстранение, а не ярость или ожесточение – вот один из ключей к пониманию действий 101-го резервного полицейского батальона. В этом отстранении война и негативные расовые стереотипы были двумя факторами, которые взаимно усиливали друг друга.

Войны всегда сопровождались злодеяниями. Как заметил Джон Дауэр в своей замечательной книге «Безжалостная война: Раса и сила в войне на Тихом океане», «военная ненависть» приводит к «военным преступлениям». А если ко всеобщему ожесточению, неизбежному, когда вооруженные люди начинают массово убивать друг друга, добавляются глубоко  укоренившиеся негативные расовые стереотипы, хрупкая система международных конвенций и правил ведения войны нарушается всеми сторонами еще чаще и грубее. Отсюда разница между более или менее традиционной войной – например, войной между Германией и западными союзниками – и «расовыми войнами» новейшей истории.

Но, кроме того, нежелание касаться темы антисемитизма было частью более общей и распространенной стратегии умолчания в обсуждении феномена национал-социализма и собственной политической позиции полицейских, а также позиции их товарищей в тот период. Признать политическую или идеологическую подоплеку своего поведения, допустить, что морально извращенный мир национал-социализма – столь далекий от политической культуры и стандартов 1960-х – казался им в то время совершенно нормальным, было бы равнозначно признанию в том, что сами они были политическими и моральными импотентами и приспособленцами. Это была такая правда, которую многие просто не хотели или не могли принять.

Поскольку батальон был обязан расстреливать, даже если это касалось не всех подряд, отказ от участия означал самоустранение от выполнения своей доли неприятной коллективной обязанности. По сути, это был асоциальный поступок по отношению к товарищам. Те, кто не стрелял, рисковали оказаться в изоляции, подвергнуться остракизму – крайне неприятная перспектива в условиях тесно спаянного подразделения, дислоцированного вдали от родины среди враждебно настроенного населения, где человеку не к кому было больше обратиться за поддержкой и общением.

Немецкий Volk втянут в постоянную борьбу за выживание, предопределенную самой природой, по законам которой «все слабые и неполноценные обречены на гибель» и «только сильные и крепкие размножаются дальше». Чтобы победить в этой борьбе, немцам предстоит сделать две вещи: завоевать жизненное пространство как условие дальнейшего роста населения и сохранить в чистоте немецкую кровь. Судьбу народов, которые не наращивали свою численность и не берегли расовую чистоту, можно увидеть на примерах Спарты и Рима.