Рэп

Если бы кто-то меня спросил, Как я чую присутствие высших сил - Дрожь в хребте, мурашки по шее, Слабость рук, подгибание ног, - Я бы ответил: если страшнее, Чем можно придумать, то это Бог.

Сюжетом не предусмотренный поворот, Небесный тунгусский камень в твой огород, Лед и пламень, война и смута, Тамерлан и Наполеон, Приказ немедленно прыгать без парашюта С горящего самолета, - все это он.

А если среди зимы запахло весной, Если есть парашют, а к нему еще запасной, В огне просматривается дорога, Во тьме прорезывается просвет, - Это почерк дьявола, а не Бога, Это дьявол под маской Бога Внушает надежду там, где надежды нет.

Но если ты входишь во тьму, а она бела, Прыгнул, а у тебя отросли крыла, - То то Бог, или ангел, его посредник, С хурмой "Тамерлан" и тортом "Наполеон": Последний шанс последнего из последних, Поскольку после последнего - сразу он.

Это то, чего не учел Иуда. Это то, чему не учил Дада. Чудо наступает там, где, помимо чуда, Не спасет никто, ничто, никогда.

А если ты в бездну шагнул и не воспарил, Вошел в огонь, и огонь тебя опалил, Ринулся в чащу, а там берлога, Шел на медведя, а там их шесть, - Это почерк дьявола, а не Бога, Это дьявол под маской Бога Отнимает надежду там, где надежда есть.

Озирая котел, в котором ты сам не варишься, презирая клятвы, которые мы даем,— не тверди мне, агностик, что ты во всем сомневаешься. Или нет, тверди — добавляя: «Во всем твоем». Ибо есть твое — вопреки утвержденью строгому, что любая вера тобою остранена. Есть твое, и мне даже страшно глядеть в ту сторону — до того скупа и безводна та сторона. Где уж мне до упорства черствого, каменистого, хоть надень я мундир и ремнями перетянись. Есть твое, и в него ты веришь настолько истово, что любой аскет пред тобою релятивист. Ход туда мне закрыт. Дрожа, наблюдаю издали: кабала словес, ползучая каббала, лабиринты, пески, а меж ними такие идолы, что игрушками кажутся все мои купола. Не тверди, обнимаясь с тартусцами и с венцами, рассыпая мелкие искры, как метеор,— что с таких, как я, начинаются все Освенцимы, ибо всякая твердая вера — уже террор. Как я знаю всю твою зыбкость, перетекание, разрушенье границ — соблазн его так влекущ! Есть твоя вертикаль, и она еще вертикальнее, но скрывает ее туман, оплетает плющ. Я боюсь плюща — хоть растенье, в общем, красивейшее. Так узорчат лист, так слаба курчавая плеть — но за слабостью этой темнеет такая силища, что и дубу, и грабу опасно туда смотреть. Но хоть все пески, всю пустыню словами вымости, завали цветами, чей многоцветен пир,— не тверди, не пой мне о щедрой твоей терпимости и о том, как в сравнении с нею я нетерпим! О, ты терпишь всех, как терпит белая бестия ундерменша в коросте, прикованного к ярму. Я терплю этот мир иначе — как терпят бедствие. Извини, что я иногда нетерпим к нему. Я не все говорю, не всему раздаю названия, вообще не стремлюсь заглядывать за края — ибо есть зазор спасительного незнания, что тебе и мне оставляет вера моя. В небесах случаются краски, которых в мире нет,— немучительная любовь и нестыдный стыд. Твой пустынный Бог никогда меня не помилует,— мой цветущий тебя простит и меня простит.