Цитаты из книги Новеллы

«Лишь простак полагает, что творец-художник вправе чувствовать. Настоящий и честный художник только посмеётся над столь наивным заблуждением дилетанта — не без грусти, быть может, но посмеётся. То, о чём мы говорим, отнюдь не главное, а безразличный сам но себе материал, и, лишь возвысившись над ним, бесстрастный художник возводит всё это в степень искусства».

Но разве жизнь не хороша, даже если она складывается для нас так, что её не назовёшь «счастливой»! Иоганнес Фридеман понял это и любил жизнь... И то, что образованный человек острее воспринимает всё прекрасное, более того, что само образование — прекрасно, и это понял Иоганнес и стремился стать образованным человеком.

Он сидел, не шевелясь, никому не видимый со своего места и смотрел внутрь себя.

Его нервы упивались пошлыми звуками и вульгарно-томной мелодией, ибо страсть подавляет чувство изящного и всерьез воспринимает те дразнящие, возбуждающие впечатления, к которым в трезвом состоянии мы отнеслись бы юмористически или попросту брезгливо их отвергли.

Он шептал извечную формулу желания, презренную, немыслимую здесь, абсурдную, смешную и все же священную и вопреки всему достойную: «Я люблю тебя!»

Что выговорено, гласит его символ веры, с тем покончено.

А Тонио Крёгер продолжал стоять перед остывшим жертвенником, изумленный и разочарованный тем, что верности на земле не бывает. Затем он пожал плечами и пошел своей дорогой.

Что-то первобытное, давнее, как мир, видится в уважении, с которым эти люди относятся к родному языку как способу национального единства, в том радостном, глубоком уважении, с которым они хранят формы и законы языка.

Я все силы своего духа и своего разума отдаю на то, чтобы овладеть жизнью, что всегда означает - овладеть самим собой.

Послушай, дружок, наверное, приятно и интересно хоть раз побыть не героем, у которого желания и поступки не всегда совпадают.

необычное само по себе представляет ценность, независимо от того, приятно оно или неприятно

Только лень удерживает нас в неприятной обстановке.

взрослые вмешивались, не столько примиряя, сколько пресекая споры и оберегая устои, гремели фразы о величии и чести Италии, фразы совсем не забавные и портящие всякую игру; мы видели, что оба наши малыша ходят озадаченные и растерянные, и старались, как могли, объяснить им положение вещей: этих людей, говорили мы им, лихорадит, они переживают такое состояние, ну, что-то вроде болезни, не очень приятное, и, видимо, неизбежное.

• Ага! Вот как! Хорошо! - сказал господин Клетериан, он прижал подбородок к груди, поднял брови, вытянул вперед руки, - словом, сделал множество приготовлений, чтобы после своего чисто формального вопроса безжалостно перейти к сути дела. Из самодовольства он эти приготовления несколько затянул; то, что за ними последовало, не вполне отвечало грозной обстоятельности мимической подготовки.

Его мучила эта унизительная нелепость: человек любит, а его принуждают танцевать…

Временами он думал примерно так: «Ну пусть уж я такой, как есть, нерадивый, упрямый, пусть я размышляю о вещах, которые нисколько не интересуют других, пусть не хочу и не могу измениться. Но, конечно, за это меня нужно бранить и наказывать, а не отделываться игрой на рояле и поцелуями. Мы же не цыгане в таборе, а добропорядочные люди: консул Крёгер, семейство Крёгеров…»