Сказки нелюбимых, сказки выброшенных прочь
Одни детские книги похожи на детские одёжки: из них вырастаешь навсегда, и однажды, раскопав их в чулане, отдаёшь кому-то, если они в приличном состоянии, или относишь на помойку. Другие детские книги — словно некогда любимые игрушки: их тоже можно отдать — но можно поставить на полку, чтобы они напоминали тебе о том времени, когда ты был ребёнком. А есть такие детские книги, которые напоминают бочонок виноградного сока — за то время, пока ты взрослел, содержимое словно перебродило и теперь действует на тебя не так, как когда-то; о том, чтобы избавиться от такой книжки, и речи нет — сам бы купил, если бы потерял свой экземпляр. «Арнольд-китолов» — книга третьего типа, и я, пожалуй, рассмотрю её взглядом взрослого.
По названию и аннотации можно решить, что это какие-то морские приключения — разумеется, с китами и, вероятно, с пиратами да сокровищами. Однако под гротескной обложкой — по которой вообще ничего не понятно — размещена камерная (почти всё действие, за исключением ретроспектив, разворачивается в стенах одного дома) и почти бессюжетная история о любви и верности, потерянности и невостребованности.
Арнольд Паскаль — тряпичная кукла. Он не молод и весьма потрёпан: «Лицо у него такое стёртое, будто его просто нет. Нос исчез» — думает о нём другая кукла, испанская танцовщица Росита Омлетас. Тем не менее, он был любимой игрушкой малютки Аги, но однажды та забыла его в туалете загородного кафе. Там Арнольда нашла другая девочка — Чиму, хозяйка Роситы. И бо́льшая часть книжки — это воспоминания Арнольда о прежней владелице, а также его попытки примириться с тем, что он потерян и не будет найден, что ему отыскали замену, что ни Агика, ни её отец, доктор киноведения, никогда за ним не придут.
«Коротко не расскажешь, кем была для меня Аги и кем я был для нее!» — восклицает Арнольд, и такая некукольная, неигрушечная тоска сочится из этих слов, что куда там ковбою Вуди с его привязанностью к мальчику Энди. Впрочем, при поиске сравнений на ум в первую очередь приходит не американский компьютерный мультик с (относительно) похожими персонажами, а чешская кукольная анимация с похожей атмосферой, причём отнюдь не только добрая история про плюшевого медвежонка «Возвращение Куки» Сверака, но и болезненная, зловещая «Алиса» Шванкмайера. Хотел бы я посмотреть на чешскую экранизацию этой венгерской книжки.
Так кем же был Арнольд для Аги? Коротко говоря — волшебным другом, способным утешить и развлечь в любой трудной ситуации: и во время насморка, и после неудавшегося дня рождения, и в дни отпуска, испорченного вскочившим на глазу ячменём. Ибо силой воображения Арнольд может превратить синюю бутылку с содовой в морские глубины (где и кит найдётся), ковёр в передней — в чудесный лес с кафе и каруселями, а кружку с настоем ромашки — в озеро Балатон. Увы, его новой хозяйке ничего такого не нужно — созданные для неё джунгли её не восхищают, тамошних обитателей она оскорбляет словами и действиями — и не испытывает ни малейшего уважения к тому, кто всё создал, упорно называя его Куку и категорически отказываясь хоть раз обратиться к нему по настоящему имени. Видимо, Чиму старше Агики и уже начала вырастать из кукол — или вообще никогда не любила их. Так или иначе, а время она проводит не с игрушками, а в компании вредного мальчишки по кличке Крючок — который обычно пребывает, так сказать, за окном повествования и выступает как персонификация рока, неотвратимо грозящего Арнольду и Росите.
Книжка называется «Арнольд-китолов» потому, что главный герой её когда-то, ещё до Аги, был китоловом (а затем и директором театра). Причём в итоге так и неясно, то ли и правда был, в какой-то прошлой кукольной жизни, то ли он это всё выдумал, чтобы развлечь Аги, а потом и сам уверовал — так у Набокова в «Бледном пламени» непонятно, кто таков главный герой — действительно беглый король Земблы или сумасшедший русский эмигрант. (Вот какие параллели проводятся, когда берёшься перечитывать любимые детские книжки через призму взрослого опыта.) Но если у Набокова этот эффект достигается исключительно за счёт «ненадёжного рассказчика», то у Манди — ещё и за счёт, так сказать, «ненадёжного мира», где нет чёткой границы между обыденной реальностью, в которой существуют люди, и сказочной ирреальностью, в которой у игрушек, посуды и даже пыли есть разум, индивидуальность и способность говорить.
Говорить — но и только: субъектность изначально наличествует только у Йолан Злюки-Пылюки, у Арнольда и Роситы она пробуждается только в самом конце истории. Иными словами: если в присутствии людей игрушки в той же «Истории игрушек» только притворяются безгласными и неподвижными, добровольно соблюдая некую конвенцию (которую они в исключительных случаях нарушают), будучи способными действовать самостоятельно, то в «Арнольде-китолове» куклы, сахарница и Йолан постоянно разговаривают друг с другом, просто взрослые их обычно не слышат, да и Чиму на эту болтовню обращает не больше внимания, чем на голоса по телевизору; при этом свободой действий обладает только Йолан, куклы же могут разве что иногда шевелиться немного и, таким образом, полностью зависят от людей. Какое жуткое состояние — всё видеть, слышать и понимать, но не иметь возможности что-то сделать; впрочем, освобождение в конце концов приходит, но радости оно не приносит, и финал у книги хоть и не трагичен в полной мере, но очень печален.
Радости в книге вообще маловато — куда больше тоски и смутной тревоги, усугубляемой разными странными событиями: то ночью из ванной выпорхнут руки отца и пролетят по тёмной комнате, то сам отец вообразит себя трамваем, то в квартиру войдут две двери, доведут своим видом мать Чиму до нервической тряски и растворятся в воздухе... Неудивительно, что и сам миляга Арнольд глазами всё того же отца Чиму смотрится зловеще: «С дивана на него уставилось размытое, темное лицо. Даже не лицо. Пятно какое-то. Новый друг Чиму. “Куку... Вроде так его зовут. Знать бы, где она его подобрала? Мать, правда, как-то раз объясняла. Но что это? Он со мной здоровается? Куку здоровается?„». В детстве весь этот сюр мне казался забавным; сейчас кажется, что разница между детской литературой и литературой ужасов бывает иной раз несколько призрачной.
В общем, это довольно-таки необычная «повесть-сказка для среднего возраста»: «глючная», «артхаусная», если не сказать «модернистская» — но тем и замечательна. Превосходно изданная в 1982 году, она ни разу не переиздавалась; к счастью, не так давно она наконец-то появилась в электронных библиотеках.
13 понравилось
