Пьесы

I have a private hell Of excellent quality I've dwelt there for years Playing with my fears Iggy Pop Чтобы понять смысл " За закрытыми дверями " нужно копнуть чуть глубже букв на страницах. Трое человек, после своей смерти, попадают в ад. Это не совсем обычные три человека и не совсем обычный ад. Ад представляет собой самую обычную комнату. Гостиная с диванами, каминными полками, статуэтками, столами и стульями. Дверь заперта снаружи и им не покинуть это место. Двое женщин и один мужчина. Они понимают, что всю оставшуюся вечность они проведут в этой же обстановке с двумя другими людьми. Они никогда не были знакомы и не пересекались в земной жизни. Они совершенно разные, между ними нет никакой связи, кроме той, что каждый из них совершил в своем прошлом какой-то проступок, за который они и попали в ад и который им уже никогда не изменить. Теперь весь их мир замыкается друг на друге. Бесконечное созерцание друг-друга. В комнате, где нет зеркал и отражающих поверхностей. Где они могут отразиться только в глазах друг-друга. Если захотят..

Смотрите, как просто. Просто, как дважды-два. Физической пытки нет, а все-таки мы в аду. И никто больше не придет. Никто. Мы навсегда останемся здесь, все вместе, одни. Так? Здесь не хватает только палача. Каждый из нас будет палачом для двоих других

А теперь копаем глубже. За 8 лет до написания пьесы " За закрытыми дверями", сам Жан-Поль Сартр, находящийся на тот момент в отношениях с Симоной Де Бовуар, но будучи человеком творческим и свободолюбивым, решил что их отношения слишком прочны, "безопасны", подконтрольны, а значит - несвободны. Чтобы избавиться от неминуемой скуки, 30-летний Сартр начинает встречаться с совсем еще юной Ольгой Козакевич, бывшей ученицей Симоны. Ольга не только избавила Сартра от приступов дурного настроения и апатии, но и стала первым членом "семьи" - своеобразного сообщества любовников и любовниц, разделявших не только мировоззренческие, но и альковные интересы "философского союза". Вскоре Ольга стала любовницей и Симоны. По ее воспоминаниям, буквально с первой минуты знакомства ее пленила эта очаровательная женщина, показавшаяся такой одинокой. Потом к этому союзу подключилась сестра Ольги Ванда, и множество-множество других женщин. При этом Сартр никогда не скрывал, что в жизни боялся только одного: потерять Симону, которую называл своей сутью. Их отношения, не смотря на множественные связи на стороне с двух сторон оказались на редкость прочны и крайне долговечны. У них никогда не было секретов друг от друга и оба до конца жизни признавались друг-другу в любви. Ничего не напоминает? Прототипом Жозефа Гaрсэна является Жан-Поль Сартр. Прототипом Инэс Серaно является Симона Де Бовуар, вечно любимая и вечно нужная. Та, из-за которой Гарсэн остался в аду. Отказался его покидать. Прототипом Эстель Риго - очевидно, является собирательный образ всех любовниц Сартра. Бывших в его жизни и будущих, влекущих и вожделенных, но не важных настолько, как Симона-Инэс. Очень тяжелое для меня произведение. Последнее такое впечатление оставило после себя "Превращение" Кафки. Мне кажется, что " За закрытыми дверями " заслуживает или самой низкой 1 или самой высокой 5. Потому что это омерзительно глубоко, потрясающее болезненно, ужасающе правдоподобно и до тошноты гениально. Какую часть нашей жизни может заполнить другой человек, чтобы не стать нашим собственным адом? Сколько нужно пространства между людьми и их душами, чтобы они не уничтожили себя друг-другом? Можно ли связать свою жизнь с одним человеком и не пожалеть? Что лучше - зеркало или глаза человека напротив? Могут ли существовать вместе свобода и любовь? Страшно думать об этом. Я пока не нашла ответы на эти вопросы. Но мне кажется, что точных ответов и сам Сартр не нашел.. 5 из 5

Ад должен быть у каждого свой. Что для одного человека естественно и правильно, то для другого – изощренная психологическая пытка. Но кое-что общее есть: особенно мы мучаемся, вынужденно находясь с людьми, которые на нас не похожи, более того – являются противоположностью. Поистине лучше вечное одиночество, чем навязанное соседство человека неприятного, человека, с чьим существованием тяжело примириться.

Тут Сартр абсолютно прав: зачем нужны раскаленные ножи, топоры, чаны с кипящим маслом (чем там еще должны пользоваться черти?), если грешника можно пытать психологически, мучить его мозг, все его существо? Нет ничего хуже, чем навечно запереть в одной маленькой комнатке трех человек с разным мировосприятием и отсутствием эмпатии.

Гарсэн, Эстель и Инэс зачем-то должны мучиться после смерти. Формально – искупить свои грехи, но ад их устроен так, что в нем просто нет возможности осознать свои ошибки, раскаяться и тем более исправить положение. Этот ад не имеет ни смысла, ни логики. Он нужен лишь для мучений этих трех человек. Сочувствовать при этом не хочется ни одному. Все они в равной степени неприятны.

Гарсэн? А что – Гарсэн? Жалкая личность: играл при жизни героя-пацифиста, но потом показал, что не достоин называться не только героем, но и приличным человеком. Инэс – подлая и циничная, готова на любые интриги (даже смертельные), лишь бы получить в итоге желаемое. А Эстель? И она не лучше – аморальная в своей похоти, склонная запрыгивать на любого мужчину, даже самого отвратительного, способная принести чужую жизнь на алтарь своей безумной страсти. Каждый из них неуживчив, не готов идти на компромиссы, пытается давить на другого, считаясь лишь со своими чувствами. Конечно же, оказавшись запертыми в маленьком аду, они не могут найти общего языка. Не совсем верно высказывание Сартра: «Ад – это Другие». Это правильно лишь отчасти. Окажись на месте вышеописанных героев люди более мягкие, эмпатичные – и они смогли бы договориться, нашли бы способ как-то улучшить свое пребывание в аду (другой разговор, что такие люди с меньшей бы вероятностью в этом аду оказались). Герои же пьесы априори не готовы подстраиваться, любой выпад со стороны соседа воспринимают, как угрозу, как оскорбление, и, естественно, начинается бессмысленная грызня (за это они в аду и очутились – как вели себя при жизни, так и после смерти остаются верны себе). Ад – это вынужденное нахождение с людьми, которые не готовы ни в чем уступать и не считаются с тобой (и ждут от тебя того же). Заслужили ли это герои? Увы, но заслужили. И своим поведением после смерти доказали, что иного пути у них не было. После пьесы остается лишь один вопрос: а договорись главные герои (внезапно), научись они принимать друг друга по-человечески, откажись они от ненависти – возможно, и ад бы закончился? Увы, но на это Сартр не отвечает. А хочется верить, что и из ада может быть выход.

Хотите, я буду вашим зеркалом?

Вдох. И возвращение из мутного освещения герметического прямоугольника, ласковыми пощечинами заботливых ладоней грехов плотно запечатанного снаружи. Аритмический кнут дыхания неуклюжими ударами внутри понукает меня оглянуться... Страшно узреть, куда заточено подлинное отчаяние человека?.. Но я пока по эту сторону... Смелее! И, плавно перешагнув черту сознательных импульсов, медленно разворачивая подсознание на 180*, заплечным обличителем вижу... равнодушный квадрат зеркальной полости, покрытый густой матовой амальгамой. Пьеса прочитана.

Они разделили тесный вакуум зеркального колодца в аду. В душном луче, направленном на голую пустоту немым обвинителем вечности, можно различить силуэты случайных обнаженных душ. Они сокращаются конвульсиями отторжения под тонким прожектором, кипящим искрой чужого взгляда. Но... некуда деться. Теперь они - матовое зеркало для другого. И кривое для себя. Что заметно глазу постороннего сквозь зеркальную линзу Гарсэна? Ядовитый осадок внутри отвергнутого сосуда, испитого до дна жестокой владелицей полого сердца Инес... Отраву на холёных пальцах Эстель, выдающую порочный хмель за священный мир... Инес и Эстель мгновенно зафиксируют на зеркальных стеклах слезливый туман адреналина, невидимым осязанию токсином проистекающий из предательских надпочечников героя Гарсэна... Кого повторно поддать изощренному остракизму невидимого палача? Кто более всех достоин покинуть надежный ступор враждебной территории... в тлетворной комбинаций деталей остановившегося калейдоскопа? Какие ментальные весы выдержат невесомое давление вмешательства грязных крошек, извергнутых чужим мнением? Кому дано узнать в широко раскрытом зрачке напротив грешный эскиз подлинного палача? И как найти подлинное отражение в мутной амальгаме чужого зеркала, когда собственное - затуманенное трещиной потерянного "Я"?

Какое оно пустое, зеркало, в котором тебя нет.

Крыльями ли освобождения сорвёт безумный сквозняк каменные петли двери вечного заточения? Ведь спасительная пустота теперь навсегда внутри. Она заполнила брешь отсутствия отражений... Нечего искать безвозвратно утраченное. Его поглотила расплывчатая воронка зыбучих песков пустыни адского рока. Больше не будет чистых зеркал, пораженных смертельной слепотой в тайные минуты порока. Истинные отражения стали лишь воспоминаниями на тлеющей плёнке невыносимо гибкой памяти. Но так ли страшны отражения в мутной амальгаме глаз "других"? Как смотреть на мир, когда собственная душа смотрит широко закрытыми глазами?

Дыхание мерно восстанавливается. Я намеренно не замечаю своего отражения... Я смотрю на случайных узников, подёрнутых зыбкой мглой стеклянного гроба. В зеркале их грехи обрели собственные лица. Сартр шепчет мне из глубины вечности, что подлинный ад несёт "другой". Хм... Так почему же кажется, что в адовой комнате под масками "других" скрылись выпущенные на волю безумные воплощения собственных мыслей героев? "Как черви" голые грехи тонко нанизывают лихорадочные сознания пленников, опутывают липкой тиной бездейственного соучастия, связывают общим узлом наготы равнодушия. Каждому страшно выпустить наружу сокровенную бабочку мысли, обнажить её уродливый облик, порочащий зеркальную зыбь собственного зеркала внутри...

Смерть благодушно позволила им не бояться... Но не одарила надеждой желанного покоя. Под матовой амальгамой отражений кружатся у безразличного факела вечности грехи, обретшие облик безликого страдания.

Выдох. А что видят другие под моей амальгамой? "Reflections" Norman Lindsay, 1919