Цитаты из книги Черный обелиск

...Цинизм - та же сердечность, только с отрицательным показателем, если я могу этим вас утешить.

Лишь два здания сохранились в полной неприкосновенности - дом для умалишённых и родильный дом, главным образом потому, что они стоят за чертой города. И они сразу же оказались переполненными, переполнены они и сейчас. Их пришлось даже значительно расширить.

Мой друг Георг утверждает, что если приводишь женщину в ночной клуб, то тем самым толкаешь ее на то, чтобы наставить ему рога.

Насчёт любви я всё знаю. То есть любви душевной. Тут мне ничего добавлять не надо. А нужна мне страсть, грубая, бешеная страсть. Пурпурное, неистовое забвение. Безумие!

Люди и без того наделены удивительным даром лгать и обманывать себя, но этот дар особенно блистает в случаях смерти, и человек называет его пиететом.

Наша беда в том, что нет в нас ни настоящей глупости, ни истинной разумности. А вечно - наполовину сидим: как обезьяны, между двумя ветками. От этого устаешь, а иногда становится грустно. Человек должен знать, где его место.

Вы и ваши единомышленники твердите: раньше нам жилось хорошо, сейчас живется плохо - значит, давай обратно старое правительство! А на самом деле нам плохо живется сейчас потому, что до этого у нас было старое правительство, - значит, надо его послать ко всем чертям! Понятно? Все дело в словечке "потому"! А ваши единомышленники охотно забывают об этом "потому"!

Здесь Герберт будет гнить несколько медленнее и пристойнее, чем в более низких частях кладбища, и он этим гордится.

Наверху у окна стоит вечер в голубом плаще.

......третье чудо состоит в том, что человек не знает, как ему быть со вторым, и все беспощаднее эксплуатирует и уничтожает себе подобных, а краткий срок между рождением и смертью старается как можно больше заполнить эгоизмом, хотя каждому с самого начала абсолютно ясно одно: он неизбежно должен умереть.

Я ни о чем не думаю, ничего не хочу, остерегаюсь задавать вопросы.

Спрашивать полезно для самообразования.

Лучше я буду страдать с достоинством и философской меланхолией от быстролетности нашей жизни, чем смешивать какую-нибудь Минну или Анну с прохладной тайной бытия и воображать, будто наступает конец света, если эта самая Минна или Анна предпочтет мне Карла или Иозефа, или Эрна – какого-нибудь высоченного сопляка в костюме из английской шерсти.

Стоп! -- говорю. -- Есть еще вино. Я сейчас же подогрею его на спиртовке. Никакой водки! У тебя жар! Нужно пить горячее красное вино с пряностями из Индии и с Зондских островов. -- Ладно! Согревай! Но почему мы не находимся сами на островах Надежды и не спим с женщинами, которые пахнут корицей и чьи глаза становятся белыми, когда мы их оплодотворяем под Южным Крестом, и они издают крики, словно попугаи и тигры? Отвечай!

... Но, кроме того, мне бы еще хотелось быть глупым, лучезарно глупым. В наше время это величайший дар. -- Глупым, как Парсифаль? -- Только чтобы поменьше от миссии Спасителя. А просто верующим, миролюбивым здоровяком, буколически глупым.

В школе и на уроках Закона Божия нам постоянно рассказывали о темных, первобытных и жестоких дохристианских эпохах. Сейчас я снова читаю об этом и нахожу, что мы от тех времен недалеко ушли, - я оставляю в стороне развитие науки и техники. Но их мы используем главным образом для того, чтобы убивать как можно больше людей.

Мы в слишком неравном положении: она - покупатель, я - продавец, она может меня изводить, я - нет, вдруг она что-нибудь да купит.

Смерть одного человека - это смерть, смерть двух миллионов - статистика.