Цитаты из книги Мемуары

Мы ждали два или три дня, но молодой актёр – его звали Марлон Брандо – не появлялся. Я уже перестал ждать, когда внезапно вечером он появился с молоденькой девушкой, почти ребёнком. Он спросил, почему мы не включаем свет, мы ответили, что у нас нет электричества. Он немедленно его отремонтировал – по-моему, просто опустил пенни в световой предохранитель. После этого, обнаружив наши затруднения с водопроводом, починил и его. Брандо был одним из самых красивых молодых людей, которых я видел в жизни – может, с одним или с двумя исключениями – но я никогда не заигрывал с актёрами, это моё правило, и к тому же он не относился к тому типу, который получает роли подобным образом.

Работа живописца, сведенная только к видению, абстрактному и иносказательному — как он сам изволит — точнее передает вам моменты его интенсивного познающего бытия. Джексон Поллок мог написать экстаз — какой не опишешь словами. Ван Гог мог уловить для вас моменты красоты, неописуемой, как уход в сумасшествие. Те, кто рисовали и лепили чувственную (в смысле восприятия) и чувственную (в смысле любви) обнаженную натуру во всем ее блеске, позволили сделать ее осязаемой для вас — вам самим никогда бы так не почувствовать ни кончиками своих пальцев, ни эрогенными зонами вашего тела. Юный поэт Рембо — единственный писатель, которого я могу вспомнить в настоящий момент, кто смог сбежать от слов в ощущения бытия и выразить их ночами в обнимку с абсентом — благодаря своей юности, растревоженной революцией. Еще, конечно, Харт Крейн. Оба поэта коснулись огня, который заживо сжег их. Может, только через самопожертвование такого рода, мы, живые существа, и можем предложить вам всю правду о нас самих — в границах книги.

Моя жизнь была неустойчивой. Я переезжал с места на место, часто в компании с моей дорогой Марион Ваккаро — с любовниками я больше не ездил. Помню, что мы были с нею в Танжере — по дороге на греческий остров Родос, и помню наши с нею совместные возлияния. На Родосе случилась забавная история. Там стоял американский флот, и гавань была празднично иллюминирована огнями военных кораблей. Мы с Марион сидели за столиком прибрежного ресторана на открытом воздухе, и я жаловался ей на отель, в котором мы остановились — Марион называла его «концентрационный лагерь». — Милая, может, ты сходишь в отель «Роз» и поселишь нас туда? Марион никогда не отказывала мне в просьбах за все долгие годы нашего знакомства. Пьяной походкой она пошла по дороге к отелю «Роз». Я сидел за столиком, отупевший от выпитого и смотрел — как ящерица — на привлекательного — и доступного — сошедшего на берег представителя американских военно-морских сил. Я сидел там, несчастный, очень долго, удивляясь, где черти носят Марион. В конце концов она вернулась — в очень интересном виде. Перед ее платья промок от чего-то, что, как подсказывало мне обоняние, было мочой. — Милая, где ты так промокла? — спросил я ее с осторожным благоразумием. — На полпути к отелю «Роз» мне захотелось пописать, я спустила юбку и пописала на дорогу, и только сейчас заметила, что обоссала всю юбку. — И что потом? — Что потом? Пошла в отель «Роз» и попыталась забронировать нам места, но дурак за стойкой сказал, что у них мест нет и не будет в течение ближайших трех месяцев. — Я понял. И мы оба начали смеяться.

Однажды вечером я шел по Лексингтон-авеню, и на углу натолкнулся на прислонившегося к стене очень молодого человека с морковно-рыжими волосами и такой фигурой, о которой мечтают все проститутки, но редко кто ее имел или имеет. Я остановился и сказал: «Привет». Он дружелюбно улыбнулся и отодвинулся от стены, протянув мне руку. — Меня зовут Томми Уильямс, — сказал он. Конечно, это мое настоящее имя, что показалось мне столь добрым знаком, что я повел его прямо к себе домой, в мою чудесную квартиру, и это была ночь, когда пели соловьи. У рыжих удивительная кожа, почти прозрачная, с жемчужными пятнышками. Но хватит про это. Томми в качестве проститутки был очень неопытным, и еще «не перевернулся», по известному выражению. Однако, как-то вечером, когда я уже подзабыл этот случай, я снова встретил его на том же самом углу, он улыбнулся мне застенчиво и сказал: «Мистер Уильямс, если хотите, можете меня сегодня трахнуть». Может быть, и патетично, но очень трогательно.