Красивые, двадцатилетние

"Джинсы, кеды, модный гаджет, доступ в Интернет - всё что нужно тем, кому всего 20 лет" (из заставки к передаче по СТС "Даешь, молодежь") А что если нет ни джинсов, ни кед (кроссовки еще не изобрели, а в шиповках ходить по городу, особенно по такому как Варшава, глупо и неуместно), ни гаджетов, даже слова нет такого, а компьютеры только в стадии разработки в секретных НИИ? Но именно так жили наши родители. Ты молод, талантлив, красив, все дороги -твои. У тебя нет образования, но плевать с высокой колокольни, с таким характером сидеть за партой - медленно проевращаться в терракотовую скульптуру в могиле китайского императора. Твоя задача - выжить, потому что ты один, у тебя есть друзья такие же безумно талантливые(есть кто сомневается в таланте Романа Поланского?), знакомые, кое-какая работа (на которой можно чего-нибудь ухватить), ты не свободен, потому что живешь в тоталитарном государстве и мечтаешь об Америке, потому что она ничего, в отличие от коммунистов, не обещает. Ты носишь заграничные шмотки из комиссионного магазина, на голове -модный кок, красивые девушки и американские фильмы, которыеи готов цитировать.. Твои рассказы печатают в журналах ты споришь с редактором, который боится напечатать их, пьешь много алкоголя, вспоминаешь барменов и свои ночевки в вытрезвителе. Тебе удается сбежать в Париж, затем Мюнхен, Сицилия, Тель-Авив. Документы, деньги, блокнот и перо, которое никогда тебя не подведет, ведь у тебя все впереди и ты уже достаточно много видел дерьма, чтобы называться писателем-моралистом, по крайней мере ты упорно поддерживаешь в себе эту идею. Тебе слегка за двадцать.

Я мог бы выпить море, я мог бы стать другим

Юнец считает, что двадцать шиллингов и двадцать лет не кончатся никогда. Бенджамин Франклин

Этот скромный томик - материализация расхожей цитаты про то, что каждый человек может написать одну книгу — книгу своей жизни. Откровенно говоря, Хласко - посредственный писатель; мертворожденные рассказы доэммигрантского периода, вошедшие, помимо автобиографической повести, в этот сборник, абсолютно вторичны, если не третичны. Гораздо более драматичные, но едва ли более выразительные опусы 1962-66 годов засвидетельствовали всё те же прорухи в писательстве "польского Хемингуэя": однобокость рассматриваемых тем, зацикленность на бессодержательных мелочах, пустословные диалоги, заурядность.

Однако же как искрометно и метко произведение, давшее имя сборнику! Единственным недостатком этой мудрой, простой и печальной книги стало то, что Хласко в ней представлен не только как человек, но и как писатель. Автобиографическую повесть "Красивые, двадцатилетние" в аккуратном переводе К.Старосельской (за него - отдельное спасибо. Сожалею, что перу Ксении Яковлевны не дано переписать Марековы ошибки юности) я советую теперь знакомым меркантильным барышням, циничным юношам, родителям этих самых барышень-юнош и одноклассникам их младших братьев и сестёр. Одним - за романтику маргинальности, другим - за надменность красоты, силы и вседозволенности, третьим - за ума холодные наблюденья и сердца горестные заметы, четвёртым - за первоклассный юмор. Потому что Хласко just do it.

Он сделал яркую картину Польши шестидесятых годов. Со всем этим довлатовским получёрным юмором, с контрабандитскими анекдотами, со стиляжьими коками, с неразделённой любовью к Америке, с популярным кино и непопулярным образом мыслей. Он сделал удивительно чёткий снимок литературной жизни страны и времени. С нелепыми казусами, опусами "по Достоевскому" и "по Фолкнеру", с кастрирующей цензурой, с подростковым инакомыслием, с желанием попасть в тираж и остаться собой. Он сделал нежный, грустный, дымчатый портрет своей юности - наглой, мечтательной, жестокой, сентиментальной, "в чём смысл жизни?", "одолжи пять злотых", с небритыми щеками, с парадным галстуком, юности до конца сезона перспективных и до конца вечности пьяных. Когда ты не ешь три дня, смотришь с высоты на тех сорокалетних, кому удалось пустить корни, когда тебя ждут все девушки, все столицы, когда каждая ненаписанная страница гениального романа мечтает попасть под твоё перо, когда ты помят, хамоват, весел. Когда ты красив, тебе двадцать и всё возможно.

Я очень люблю роман Анатолия Мариенгофа «Циники», и это название можно было бы смело сделать подзаголовком и к книге Хласко. Формально это автобиография, заряженная всем на свете — от юмористических похождений в социалистической Польше до размышлений о писательстве, эмиграции и политике. Хласко прожил короткую и, скорее всего, не очень счастливую жизнь, будучи разочарованным как в коммунистах, так и в демократии. Он бежал из Польши на запад при первой же возможности, задыхаясь от идеологического абсурда. Но мир вне железного занавеса так и не предложил ему ничего взамен.

Марек удивительно и своеобразно жонглирует стилями, постоянно смешивая грязноватый пролетарский реализм с лирическими отступлениями о природе искусства. Его книга напоминает коллаж, части которого здорово работают вместе и показывают собирательный образ молодого послевоенного поколения Польши. Если вас еще не коробит от словосочетания «потерянное поколение», то уместно будет сказать, что ровесники Хласко были именно таким. 

Чтобы немного дать вам представление о том, как писал Хласко, мне придется поступить неизящно и сравнить его с другими писателями. Ближе всего по духу и стилю будет Чарльз Буковски. Временами регистр переключается то на менее кислотную версию Хантера Томпсона, то на более злобную версию Сергея Довлатова. Где-то там мелькает ощущение как от Венедикта Ерофеева, а местами даже проглядывает Хемингуэй. При этом сеттинг социалистический, с прибаутками вроде перебежек через границу Чехословакии ради обмена спирта и сала на чулки и бижутерию.

Повествование буквально прерывается на анекдоты, как старая газета. В некоторых ситуациях герои Хласко начинают разговаривать и вести себя как голливудские актеры нуара сороковых годов: беспрестанно курят, толкают пафосные речи и стараются выглядеть при этом круто. Писателю не занимать как чувства юмора, так и самоиронии — хотя и видно, что юмор у него черный и подчас очень злой.

Мне сложно представить, чтобы подобную книгу кто-нибудь осмелился переиздать в современной России. Моему изданию уже четверть века, и за это время многое о нашем прошлом в глазах власть имущих стало выглядеть иначе. Такие сдвиги в свободе печати накладывали свой след на чтение Хласко, хотя бы классическая история про распад польской прозы на одобренную партией и эмигрантскую. 

Роман, конечно, на любителя, но хлесткий стиль затягивает с первой страницы. Неплохо для понимания хотя бы примерно представлять, кто и о чем писал в Польше в середине прошлого века. Но даже без этого знания удовольствие можно получить — если вы циник, который шутит с сарказмом, запрятав поглубже слезы горечи.