Отзывы о книге Ohjaaja

Для немецкого кинематографа австрийский режиссёр Георг Вильгельм Пабст фигура яркая и значимая. В эпоху экспрессионизма, визуального гротеска, Г. В. Пабст стал новатором психологического кино. В своих фильмах ему было важно передать душевное состояние персонажей, внутренний психологизм и социальные проблемы без прикрас.
Роман "Светотень" Даниэля Кельмана не биография, всего лишь художественная интерпретация событий. Попытка ответить на вечные вопросы: "Свободен ли художник в своём творчестве в условиях несвободы? Оставаться в творческом безмолвии или пойти на компромисс со злом? "
Изменение политической ситуации в Германии в 30-х годах вынуждает Г. В. Пабста с женой переехать в Америку. В Голливуде, где снимают развлекательное, коммерческое кино, Пабсту трудно встроиться в систему. Возвращение в Австрию по семейным обстоятельствам поставит его перед моральным выбором, возможно, самым трудным в жизни.
Сотрудничество с Третьим Рейхом оставит на нём отметину. Принятие правил игры как-будто превращает жизнь в иллюзию, где грань между реальностью и кино будет исчезать. Реализация творческих идей становится очень важным. В книге много сцен, где вот это внешнее согласие героя борется с внутренним протестом. Например, возвращение в родовой дом, визит к министру, работа с Лени Рифеншталь.
Найти для себя оправдание и создавать наследие, пытаться вложить смыслы через светотени. А может и нет никакого  подтекста, снова иллюзия?
Даниэль Кельман смешал литературный и кинематографический язык в романе, получилось красиво, невероятно интересно и реалистично.

«- А вас не смущает, Пабст, что мир рушится, а мы снимаем такое кино? Такое...высокохудожественное? - Вы так говорите, будто это что-то плохое. - Скорее, странное. - Времена странны. Искусство всегда не к месту. Всегда невостребовано в момент возникновения. А потом оказывается, что оно и было единственно важным»

Георг Вильгельм Пабст – австрийский кинорежиссёр, раскрывший драматический потенциал Греты Гарбо и Луизы Брукс, создатель первой экранизации «Трёхгрошовой оперы», а теперь ещё и герой нового романа Даниэля Кельмана «Светотень». Согласно сюжету романа в 1939 году Пабст вместе с женой и сыном сел на пароход из США, куда он перебрался после прихода к власти нацистов, во Францию, где должен был приступить к работе над новым фильмом, а к концу дороги узнал, что «кина не будет»: продюсеры отказались от финансирования проекта. Перед обратной дорогой в Голливуд режиссёр решил проведать престарелую мать, страдающую от деменции, а увидев, что ухаживающий за ней и её особняком хаусмайстер только и делает, что зигует, попытался незаметно слинять вместе со старушкой. Но тут Германия вторглась в Польшу, и границы закрылись. Оставшись в Третьем рейхе, Пабст воротил нос от эсэсовцев, снимал высокохудожественные аполитичные фильмы, считая, что он ни разу не пропагандист, вот только у Даниэля Кельмана оказалось совсем другое мнение на этот счёт.

Если ответ на вопрос «можно без политики?» всегда был довольно однозначным, то споры о том, можно ли оставаться хорошим человеком, если, так уж вышло, ты физически находишься на стороне зла, ведутся до сих пор. Творцы, как и любые другие люди, могут находиться в заложниках режима, и, конечно, хотят продолжать творить. Если ради этого нужно пойти на небольшие сделки с совестью – что ж, такова цена: малая кровь в обмен на продолжение разговора со своей аудиторией, а то и создание великого. Как будто бы не так уж и ужасно. В конце концов: разве не лучше, если деньги от государства получит кто-то вменяемый, ведь в противном случае они уйдут в карманы чиновников или на создание очередной пропагандистской муры для отчётности?

Выбрав своим героем именно максимально нейтрального Пабста, а не воспевавшую национал-социализм Лени Рифеншталь или бежавшего из Германии на следующий день после получения от Геббельса предложения возглавить киноиндустрию Фрица Ланга, Даниэль Кельман пытается показать ту позицию, в которой жило и живёт большинство. Пабст, снимавший в своих фильмах в качестве массовки узников концентрационных лагерей, когда всех актёров без имени угнали на фронт, в его романе не герой, но и не чудовище. Он уговаривает себя, что искусство вне политики, успокаивается тем, что снимает фильмы без свастик и гимнов, но всё время ловит себя на мысли, что и это, вообще-то, тоже позиция, и позиция весьма скользкая.

«Светотень» не претендует на звание биографии Пабста и совсем не хочет выполнять функции суда истории. Это остроумное художественное размышление о том, как устроен компромисс, где заканчивается оправдание и начинается соучастие. Кельман, ни разу не примерив белое пальто, написал увлекательную и язвительно точную прозу, в которой поделился с читателями своим мнением относительно того, что остаётся от искусства в момент разрушения мира, и может ли «высокохудожественное кино» спасти если не всех зрителей, то хотя бы того, кто его снимает.

Порой отмечаю для себя, что побаиваюсь строгой исторической прозы, потому что в ней слишком легко завязнуть в десятках личностей, контексте и деталях, не очевидных без глубокой пред-подготовки. Прекрасным решением становятся такие работы как «Светотень» Даниэля Кельмана, адекватно соединяющие в себе и мрачный трагизм суровой эпохи, и игривый развлекательный тон повествования, делающий описываемые события ещё более карикатурными и нелепыми, будто разыгранными в мизансцене.

Писатель воссоздаёт для нас большой отрезок биографии известного немецко-австрийского режиссёра Георга Вильгельма Пабста, которого обстоятельства заставили в 30-е годы прошлого века не только отказаться от американской мечты о Голливуде и павильонах Metro-Goldwyn-Mayer, а затем оказаться на грани провала в Париже, но и вовсе стать случайным заложником Рейха, а позже одной из его важнейших марионеток. Не вдаваясь в детали сюжета (поверьте, он вас действительно увлечёт), отмечу, что роман, конечно, в первую очередь рассуждает о библейских смыслах грехопадения, заражении злом, немом ему потворстве, критическом мышлении, неотвратимости ответственности за любое деяние, к которому мы причастны.

При этом Кельман не берёт на себя морализаторство, будто выносит его за скобки своего текста, оставляя на суд читателя суждения о вине и невиновности так называемых заложников режима. Сам Пабст, бесконечно убеждающий себя, что сумел отказаться от прямых пропагандистских лозунгов, символики и прочей атрибутики в работах периода “заточения”, конечно, оказывается терапевтом собственной души, бесконечно выписывающим себе индульгенции. Красной нитью текста становится к тому же вопрос о цене искусства, созданного под гнётом предательства и моральной измены, сплошь замазанного то массовкой из числа заключённых концлагерей, то кровавыми дойчмарками, на которые оно снято.

Этот мощный антивоенный и антинацистский роман к тому же изобилует картинной образностью, гротеском и прямыми метафорами, низводя исторических личностей до банальных живых людей, представляя в одинаково невыгодном свете и голливудских див, преследующих собственные интересы, и без конца зигующий малообразованный австрийский плебс, и даже знакомого всем министра госпропаганды, чьи указания выполняются за минуту и 14 секунд. Прожить этот затянувшийся плен глазами великого мастера монтажа, совершившего сделку с дьяволом и навсегда оставшегося в истории в амплуа униженного и растоптанного художника с высокими и не сбывшимися чаяниями — в равной мере и больно, и заманчиво.

Одна из лучших прочитанных мной книг в этом году. И да, я необъективна - мне нравятся почти все произведения Кельмана. Но "The Director" ("Светотень" в русском переводе), по моему, одна из лучших вещей у Кельмана. Роман рассказывает о жизни Георга Вильгельма Пабста - австрийского режиссера, снявшего несколько фильмов, считающихся классикой раннего кинематографа. Пабст, уже будучи знаменитым у себя на родине, попробовал свои силы в Голливуде, но не очень удачно, и, вернувшись в Европу прямо перед войной, не успел уехать обратно, пока не захлопнулись границы. В результате Пабст был одним из немногих режиссеров, кто продолжал снимать фильмы в гитлеровской Германии - и именно поэтому до сих пор споры вокруг его имени и личности не утихают. "Войти" в роман немного тяжело, поскольку действие романа начинается в наши дни, и первые несколько глав скомканны и сбиты, как память пожилых людей. Но с какого-то момента действие переходит в прошлое, и уже с голливудского периода Пабста течет линейно... все еще немного тяжело читать, спотыкаясь на незнакомых именах и немного отдыхая на знакомых (Луиза Брукс, Грета Гарбо)... А вот с того момента, как режиссер со своей семьей оказывается в Австрии, от книги не оторваться - и за героев уже невозможно не переживать, и их реальность вдруг оказывается так похожа на знакомую нам. Параллелей с прочитанным мной пару месяцев назад "Эйзеном" слишком много, и дело не только в профессии главного героя, но и в определенном сходстве их судеб... и даже в мелких деталях (оба, и Эйзенштейн и Пабст, в первую очередь считались мастерами монтажа). Кельмана читать, пожалуй, легче - он не нажимает на эмоциональные кнопки читателей, пишет спокойно и без надрыва - даже там, где его герой сам находится на грани срыва - или за гранью. И если выбирать только один роман о творчестве, о судьбе художника в сложные времена и о необходимости выбора между светом и тенью, добром и злом, искусством и принципами - у Кельмана это получилось гораздо мощнее.

Роман Даниэля Кельмана "Светотень" (который, кстати, вошел в шорт лист Международной Букеровской премии 2026, но не победил) это история гения и злодейства. Правда злодейство здесь будет исходить не от самого гения, он лишь будет в нем процветать, но умаляет ли это его моральную вину ?

Если простое "выживание" Ремарковских героев мы готовы прощать и даже сочувствовать ему, то сытая, довольная жизнь Вильгельма Пабста, которому еще и давали заниматься любимым делом (и неплохо спонсировали), а после войны эта опция у него сохранилась, но уже в Голливуде, вызывает как минимум противоречивые чувства. В истории Кельмана, правда, карма (или кара) режиссера все-таки настигает и он теряет то, что было ему важнее и жизни и свободы и семьи. О реальных переживаниях этого вполне реального человека нам не узнать, но хочется верить хотя бы в долю раскаяния.

Вильгельм Пабст - австрийский режиссер, бежавший из нацистской Германии (а Австрия на тот момент уже стала ее частью) в США. В отличие от многих других эмигрантов, здесь его охотно принял под свое крыло Голливуд, но интеллектуальному европейскому режиссеру, снимающему высокохудожественное кино,  со сценариями полными глубоких смыслов, претило жевать карамельный  калифорнийский попкорн и не смотря ни на что, Пабст с семьей возвращаются в Австрию.

Это решение станет судьбоносным в истории всей семьи. Пабст, недолго помучавшийся соображениями совести,  возвращается в режиссерское кресло. Неограниченный бюджет, уважение (на грани преклонения), лучшие актеры и актрисы Европы и великие успешные фильмы, выходившие как из печи.

С другой стороны старший сын, рано понявший необходимость мимикриии, вскоре перестает понимать разницу между притворством и реальными чувствами и становится сперва гитлерюнгерндцем, а затем солдатом на страже Третьего Рейха. Вина Пабста перед сыном по мнению автора одна из самых серьезных и глубоких, но эта глубина становится понятна не сразу, ибо читателя больше шокируют узники концлагерей в роли массовки или вызывает насмешку идейная и успешная, но соверешенно бездарная (опять же по мнению автора ) Рифеншталь.

Конец романа и история с пропажей пленки (а затем и "вот это поворот" с ассистентом режиссера) , отсутствие известных фильмов и общее состояние Пабста после войны это наказание за преступление, которое следует даже если ты сам держал в руки не рубильник от газовой камеры и не пулемет, а всего лишь хлопушка-нумератор.

Возвращение Пабста в Германию напоминает какой-то ночной морок - абсурдный сон, в котором происходит какой-то сюр, ставший новой реальностью времени. Автор талантливо показывает это не через грубое насилие, но через бытовые мелочи, через слова, которые произносить завхоз (хаусмайстер) режиссера после их возвращения (притворное уважение резко и без предупреждения переходит в угрозы и насмешки, оставляя ощущение, что Пабст как и читатель и вообще вся Германия ослышалась, чего-то недопоняла).

Газлайтинг,  юмор, безнаказанность людей, получивших незаслуженную власть, но не несущих теперь никакую ответственность - все это практически Кинговский "Купол".

Только вот все это было в реальности и  подобные "Куполы" строятся до сих пор.

Даниэль Кельман Светотень

История, рассказанная автором, относится к периоду Второй Мировой, но условно этот шаблон можно прикладывать к любому времени. Не это главное. А суть в том - на что ты готов пойти ради реализации своих амбиций и творческого потенциала? Сможешь договориться со своей совестью? Готов ли подвергать семью смертельной опасности? А если эта опасность на данный момент другого толка? Влияет на подростковое восприятие мира и психологическую стабильность близких людей? Или наплевать? Он же не пошёл убивать? Чётких границ у режиссера Пабста на старте нет. А потом они совсем размываются и исчезают. Для него уже нет выхода, мышеловка захлопнулась, прихватив с собой и жену, и сына подростка. Но зато есть возможность творческой реализации. Хотя она тоже размытая. И совсем не такая, которую рисовал себе в фантазиях когда-то подающий надежды режиссер.

Есть грань, за которую не то, что нельзя переходить по соображениям совести, но даже заглядывать за черту не надо. Иначе засосёт, не выплывешь. Пабст рискнул, продукт творчества отснял, за грань заглянул. А это повлекло за собой эрозию личности, которая становится винтиком системы. Таковы правила.

Что хорошо в проигранной мировой войне : остаётся мало людей и открывается много возможностей

Не могу сказать почему так долго читалась эта книга. То ли слишком много "кухни" кинематографа, то ли все эти важные люди эпохи, с ним связанные, то ли долго шли мы к сути? Для меня более-менее было ожидаемым и развитие событий, и финал.

О битвах и сражениях написано много, а вот о тихих соглашательствах и сделках с совестью, которые не так очевидны на первый взгляд, нужно больше.

Кинематограф, эта игра света и тени, когда-то был ярмарочным аттракционом

и, кажется, для Пабста так им и остался: иллюзией, за которую приходится платить реальностью.

8/10

Даниэль Кельман умеет писать так, что после его книг остаётся не сюжет, а ощущение — тревожное, туманное, почти болезненное. Именно такой для меня стала «Светотень». Это роман о кино, Германии, войне, таланте, страхе и людях, которые постепенно теряют самих себя. Но больше всего — о моральной размытости. Здесь почти нет по-настоящему хороших людей и нет однозначных злодеев. Все будто существуют в полутоне, в той самой светотени. Главный герой вызывает очень сложные чувства. Иногда ему сочувствуешь, иногда он раздражает, иногда становится страшно от его слабости и внутренней пустоты. И именно этим книга цепляет. Кельман не пытается сделать персонажей удобными для читателя — он показывает, как человек может медленно предавать себя, не замечая этого. Особенно меня задела линия Францеля и потерянной киноплёнки. До самого конца хотелось верить, что он всё-таки поступит правильно. Но в этом романе люди слишком часто выбирают страх, а не мужество. И от этого книга становится ещё более правдивой. Очень понравилась атмосфера романа: всё написано почти как старый фильм — с резкими переходами, ощущением сна, недосказанности и странного зыбкого света. Некоторые сцены выглядят почти призрачными, особенно финал с пещерой. Кельман словно специально оставляет читателя без твёрдой опоры, и из-за этого история ещё долго не отпускает. «Светотень» — не та книга, которую читаешь ради сюжета. Это книга-состояние. Тяжёлая, умная, неоднозначная и очень хорошо написанная.