– Нет? – Базаров стоял к ней спиною. —Так знаете же, что я люблю вас, глупо, безумно… Вот чего вы добились.
Одинцова протянула вперёд обе руки, а Базаров упёрся лбом в стекло окна. Он задыхался; все тело его, видимо трепетало. Но это было не трепетание юношеской робость, не сладкий ужас первого признания овладел им: это страсть в нём билась, сильная и тяжелая – страсть, похожая на злобу и, быть может, сродни ей… Одинцовой стало и страшно, и жалко его.