Цитаты из книги Swann

Трезвые речи доносились до слуха моей любви; они убеждали ее в том, что завтрашний день не будет отличаться от всех прочих дней; что чувством Жильберты ко мне, слишком уже давнишним для того, чтобы оно могло подвергнуться изменению, было равнодушие; что в наших дружеских отношениях с Жильбертой один только я любил.

резко обрывая любезности директора, она поспешно, не так от гордыни, как от застенчивости, возвращалась к себе в номер, где вместо прежних штор на окнах уже висели ее собственные и повсюду красовались ее ширмы, ее фотографии, и всё это создавало между ней и внешним миром, к которому надо было приспосабливать­ся, мощный заслон, состоявший из привычек: выходило, что в гостиницу переехала не столько сама старая дама, сколько весь ее домашний уклад.

перенеся эти аккорды в книги, он, сам того не замечая, убрал их из своего разговора. С тех пор как он стал писать, оркестр в его голосе навсегда умолк, и позже, ко­гда я с ним познакомился, во всем, что он говорил, уже не слышалось ни труб, ни валторн.

На самом деле английский знали все, только я один его еще не выучил, и мне приходилось напоминать об этом г-же Сванн, чтобы она перестала делать по поводу людей, пивших чай или разносивших его, обидные, как я догадывался, замечания, которые до меня не доходили, зато те, кого они касались, понимали каждое слово.

Я считаю положительно нелепом, чтобы мужчина его ума страдал из-за подобной особы, которая вдобавок не интересна, так как все говорят, что на идиотка, – заключила она с мудростью людей не влюбленных, полагающих, что человек умный в праве быть несчастным только из-за особы, достойной его; это все равно, как если бы мы удивлялись, как эти люди опускаются до заболевания холерой, отдавая себя во власть столь миниатюрного существа, как коховская запятая

Окружённые со всех сторон чудовищами и богами, мы не знаем покоя.

Какое мне дело до того, что думают другие. По-моему, смешно считаться с чужим мнением, когда говоришь о чувстве. Чувствуешь для себя, а не для публики.

Ни собор, ни волны во время бури, ни прыжок танцовщика никогда не оказываются такими высокими, какими мы надеялись их увидеть.

Я изумлялся бессилию разума, логических доводов и сердца, неспособных и в малой степени переубедить, разрешить хоть одну из тех трудностей, которые впоследствии сама жизнь распутывает с такой лёгкостью, что даже нельзя сказать, как это произошло.

Натуры несколько нервные, такие как я, промахивают разные дни с разной «скоростью», словно автомобили. Бывают дни холмистые, неудобные, по которым ползешь, не видя конца и краю, а бывают пологие — по ним мчишься с песней во весь дух.

Откуда ему было знать, что он сноб, по крайней мере, сам бы он об этом не догадался, потому что мы знаем всегда только о чужих страстях, а все то, что нам удается узнать о наших собственных, сообщают нам другие люди. Эти страсти воздействуют на нас лишь окольным путем, через воображение, подменяющее наши первые побуждения другими, более приличными.

Природа, по всем чувствам, возбуждаемым ею во мне, казалась мне чем-то во всех отношениях противоположным механическим изобретениям человеческого ума. Чем меньше носила она следов человеческой деятельности, тем больше простора открывала для полёта моей пылкой фантазии.

Интересы нашей жизни настолько многообразны, что одно и то же обстоятельство нередко закладывает основу ещё не существующего счастья и в то же время отягчает терзающие нас страдания.

Постоянные неудачи выпрямили её, уподобив тем деревьям, что, выросши в неудобном положении, на самом краю пропасти, для сохранения равновесия принуждены бывают откинуться назад.

Человек тем умнее, чем больше он сомневается во всём, и где неоспоримой реальностью признавались только вкусы каждого.

Мужество, с каким человек высказывает своё мнение, всегда кажется расчётом и трусостью в глазах тех, к кому это мнение обращено.

Как приятно, однако, было бы иметь вот такую особу, у которой всегда можно было бы найти столь редкую вещь, как действительно вкусный чай.

Жадно стремясь к счастью, я не просил от жизни в такие минуты ничего другого, пусть бы только вся она состояла из череды безмятежных послеполуденных часов.