Цитаты из книги Автор Исландии

Но значит, у нашей жизни не было высшего смысла? Значит, нашей высшей наградой стала лишь тщета и суета? Жизнь после смерти в собственных произведениях? Чтоб нас продолжали печатать, наши лица появлялись в справочниках, имена — на устах у народа? И это все? Бессмертие души, привязанное к корешку да обложке? Святый Дух нанесен на страницу черной краской двенадцатым кеглем? Мир — языческий? Дух — сплошная материя?

Я посвятил жизнь тому, что сам считал высокой целью: создать жизнь в головах у других.

Лишь в пьяном виде русские обладали свободой слова. Это было что-то вроде неписаного закона: за сказанное во время попойки не убивали. (Нечто похожее существовало и у нас в Исландии.) Это была явно какая-то традиция еще с царских времен. Вот оттого-то они так много и пьют.

Век, объединивший народы, разъединил граждан. Началась эра «эго». Люди верили в себя и во все, что верило в них.

Я — голова в голове. Автор всего этого: этой страны, этого неба.

Там, где прекращается земная жизнь, начинается бумага. И сейчас я живу на той планете, которую мы всю жизнь носим на плечах, которую поворачиваем против солнца и прислоняем к темной подушке. Теперь я брожу в этой голове, словно гость на банкете, который он сам же и задал: бесполезный как бог и ответственный как он же.

В горах наименее уродливая троллиха становится нимфой. А на безлюдье наименее безмозглый шут — королем.

Исландия — как заядлый алкоголик, который уходит в запой: дожди, ливни, снег, град, поземка, буран, ураган, землевей, мороз, оттепель — полмесяца, три недели, а потом выходит из запоя и ложится на взморье, становится тихим, спокойным мило лепечет что-то романтическое — самая красивая, самая лучшая страна в мире. Один вечер, два дня… А потом следующий запой. Исландия — пропойца, а исландцы — его дети: терпеливые и раздраженные.

Жизнь — как книга. А книга — как дорога. Главу, которая писалась полгода, проезжают за полдня.

Люди создавали для себя собственный мир, и в нем кто угодно мог стать звездой, да только этот мир был лишь одним из тысячи таких же мелких мирков. Как будто старый хрупкий мир кто-то уронил на пол. Общение стало в кусках. И вот вскоре мы увидим возрождение старинной сельской общины, где каждый ведет собственную «домашнюю страничку» — собственный орган печати! Великолепно, браво! И больше никто не видит дальше кромки своего зеркала.

Каждый человек — это здание. Абсолютно каждый — это забетонированное, но непокрашенное здание в триста квадратных метров, с цокольным этажом, чердаком и просторным подвалом. Каждый человек, который ходит по земле, одновременно ходит и по этому зданию. Вверх или вниз по лестнице, по длинным коридорам, моет полы, подметает, выглядывает на улицу, прибирается или топит печку.

...писатель не дает своим персонажам погибнуть во время бурана. Он вообще не дает им погибнуть. Нет. Он их сам убивает.

Иногда человек слишком стар для жизни и слишком юн для смерти.

...сказал он и склонился надо мной во всей своей сенно-табачно-свитерно-пахнущей мощи

Да, похоже, я был слишком умен для изящного искусства любви — и все же влюбился, и неважно, что я так влюблялся по пять раз в год. На двадцать минут. Мое сердце было чашкой, а любовь — кофе. И надо было торопиться выпить этот напиток до капли, пока не остыл.

Двое моих старших братьев стали мощными столпами общества: один полицейский, другой фермер. А над столбами можно возвести арку. И она иногда бывает триумфальная.

Тун желт, весь в лужах, и в ложбинах грязные сугробы. Зима уходит, не прибрав за собой. Апрелическая весна: когда ржанка уже прилетела, а зиму не прогнала

И все непременно должны были скучковаться, чтоб вместе быть несчастненькими: общество слабовидящих, диабетиков, пенсионеров, страдающих депрессией, и различные клубы онкобольных... Люди определяли себя по своим болезням, тащились от того, какие они немощные. Всё героическое исчезло, будто вовсе не бывало. "Давайте вечером встретимся и поговорим, как нам плохо."