Цитаты из книги Demons

Крайность вызывает любопытство.

- Обезьяна, ты поддакиваешь, чтобы меня покорить. Молчи, ты не поймешь ничего. Если нет бога, то я бог.

• Вот я никогда не мог понять у вас этого пункта: почему вы-то бог?

У Шатова рожает жена

• Ах да, - вспомнил он вдруг, как бы отрываясь с усилием и только на миг от какой-то увлекавшей его идеи, - да... старуха... Жена или старуха? Постойте: и жена и старуха, так? Помню; ходил; старуха придет, только не сейчас. Берите подушку. Еще что? Да... Постойте, бывают с вами, Шатов, минуты вечной гармония?
• Знаете, Кириллов, вам нельзя больше не спать по ночам.

Русскому человеку честь одно только лишнее бремя.

Женщина обманет само всевидящее око.

…я, может, и пил, но, верите ли, вскочишь ночью с постели в одних носках и давай кресты крестить пред образом, чтобы Бог веру послал, потому что я и тогда не мог быть спокойным: есть Бог или нет? До того оно мне солоно доставалось! Утром, конечно, развлечешься, и опять вера как будто пропадет, да и вообще я заметил, что днем всегда вера несколько пропадает.

Друг мой, вы сейчас попали в другое больное место, вашим дружеским пальцем. Эти дружеские пальцы вообще безжалостны, а иногда бестолковы…

Есть дружбы странные: оба друг друга почти съесть хотят, всю жизнь так живут, а между тем расстаться не могут.

Человек несчастлив только потому, что не знает, что он счастлив. Это всё, всё! Кто узнает, тотчас станет счастлив, сию минуту.

он у меня в огонь пойдет, стоит только прикрикнуть на него, что недостаточно либерален

Уверь кто-нибудь тогда честнейшего
Степана Трофимовича неопровержимыми доказательствами, что ему вовсе нечего опасаться, и он бы непременно обиделся.

— Когда же вы узнали, что вы так счастливы?

— На прошлой неделе во вторник, нет, в среду, потому что уже была среда, ночью.

— Кто научит, что все хороши, тот мир закончит.

— Кто учил, того распяли.

— Он придет, и имя ему человекобог.

— Богочеловек?

— Человекобог, в этом разница.

— Уж не вы ли и лампадку зажигаете?

— Да, это я зажег.

— Уверовали?

— Старуха любит, чтобы лампадку... а ей сегодня некогда, — пробормотал Кириллов.

— А сами еще не молитесь?

— Я всему молюсь. Видите, паук ползет по стене, я смотрю и благодарен ему за то,

А между тем дряннейшие людишки получили вдруг перевес, стали громко критиковать всё священное, тогда как прежде и рта не смели раскрыть, а первейшие люди, до тех пор так благополучно державшие верх, стали вдруг их слушать, а сами молчать; а иные так позорнейшим образом подхихикивать.

«Богородица что есть, как мнишь?» — «Великая мать, отвечаю, упование рода человеческого». — «Так, говорит, богородица — великая мать сыра земля есть, и великая в том для человека заключается радость. И всякая тоска земная и всякая слеза земная — радость нам есть; а как напоишь слезами своими под собой землю на пол-аршина в глубину, то тотчас же о всем и возрадуешься. И никакой, никакой, говорит, горести твоей больше не будет, таково, говорит, есть пророчество».

"Я, признаться, хотел было взять лицо дурачка, потому что дурачок легче, чем собственное лицо; но так как дурачок всё-таки крайность, а крайность возбуждает любопытство, то я и остановился на собственном лице окончательно".

Она [Варвара Петровна] его [Степана Верховенского] выдумала и в свою выдумку сама же первая и уверовала.

Признайся, подлец, что ты взял револьвер потому, что я застрелю тебя... Но я тебя не застрелю... хотя... хотя...

Господа, я приехала, чтоб заявить о страданиях несчастных студентов и возбудить их повсеместно к протесту.