Цитаты из книги Катарсис

Я до бесконечности любил ее. Я был готов отдать за нее все. Даже свою жизнь.

Можно ли считать смерть началом чего-то нового и прекрасного, можно ли представить, что смерть — возможность превратиться из гусеницы в бабочку? Можно ли подумать, что душа после смерти остается живой? Как говорится, по вере вашей...

Но ревность, она штука коварная и злобная, за языком вообще не следит.

Хотелось убежать, уехать, только лишь бы эта боль ушла из сердца, лишь бы не думать о ней, лишь бы не чувствовать той пустоты, которую носил я в сердце, которую я до сих пор ношу.

Отосплюсь на том свете. Там говорят всем спокойно, тихо, мухи не жужжат...

Существование общественных прав и обязанностей, уравновешивает все структуры, входящие в общество, но как быть с парадигмой, что общество состоит из индивидуумов со своими индивидуальными думами, желаниями и потребностями?

Лгуны учатся у лгунов.

Повсюду война. И в голове у тебя война. И вся жизнь — война.

Один из этих десятерых и был Мишка. Загорелый такой, усы рыжие-прерыжие и копна светлых волос. Ходит по палате, песни орет.

Не придумал ли я себе очередной фантом в голове, которому стал поклоняться, понаставив баррикады в своей душе от всего, и в первую очередь от Бога?

Я не знаю, Нина... Не знаю... Любить... А что такое любовь? И о какой конкретно ты ведешь речь? Их же по Аристотелю аж целых шесть видов...

Может быть, моему сердцу осталось биться всего день... День, и оно остынет, перестанет стучать, перестанет любить, перестанет страдать, перестанет чувствовать... И я, лежа на чужой земле, буду смотреть стеклянными холодными глазами в небо...

Все эти мысли, связанные с болью, люди обычно стараются задвинуть глубоко-глубоко в себя, в свое подсознание, потому что правда об их жизни заставляет принимать решения и брать ответственность на себя. Но некоторых эта самая правда может просто сломать и заставить долго зализывать свои раны в какой-нибудь далекой и спокойной норе, где никто не будет тебя трогать.

Значит, есть в ее душе любовь ко мне, теплится еще этот маленький огонек, который она может раздуть, но боится из-за внешних обстоятельств. Но она же знает, что я помогу, знает, что ото всех бед укрою и предоставлю защиту от любых бурь. Так почему же все должно закончиться именно так? Почему именно сейчас?

<...> а я вот с винтовкой наперевес иду защищать свою Родину. Защитить Родину и, скорее всего, принять смерть. Можно ли считать смерть началом чего-то нового и прекрасного? Можно ли представить, что смерть — возможность превратиться из гусеницы в бабочку?

Меня лихорадило. После ночного кошмара, после утреннего мороза, после несбывшейся мечты, после ожидания смерти, после разрыва с единственным человеком, который меня любил и которого, возможно, люблю и я... В голове отдавался каждый звук, каждая снежинка обжигала мое лицо. Мои ресницы были в инее, я даже не пытался стряхнуть с них снег, не пытался застегнуть куртку, мне было жарко... Жар сердца... Дар сердца...

В болезни, как говорят, и домашние стены лечат, а в бою и родная вещичка помогает. Это как у наших былинных героев, у богатырей. Ну, помните эти истории с частицей родной земли? Вот и про вещмешок можно то же самое сказать:посмотришь на эту дурацкую зеленую, кое-где рваную и наскоро зашитую тряпицу, и сразу о доме вспомнишь, о родителях, жене, детях, если есть они, конечно. И на душе хоть какая-то отрада появляется...