Цитаты из книги Наследства

Она травила, прежде всего, потому, что была прирождённой отравительницей, как другие рождаются с каким-нибудь дефектом, например, с искривлённой ступнёй.

Мне интересно, кому первому пришла в голову идея русской рулетки? Какому монголу, наевшемуся до отвала той тухлой жижи, на которую, если верить Сен-Жон Персу, столь падок этот народ? Какому боярину, шатавшемуся посреди осколков разбитых бокалов на полу? Какому царскому офицеру, ошалевшему под конец пиршества от визга цыганских скрипок? Безусловно, это был не поп, не учёный, не еврей и не дама - ну разве что пожилая, ведь с возрастом порой приходят цинизм и страсть испытывать судьбу.

Всякое жилище с привидениями - театр, где без конца возобновляется одна и та же драма, а постоянство служит прообразом вечных адских мук.

"Это идиотизм, — подумал он. — Нет никакого первого взгляда, все предопределено заранее. Ничего не поделаешь. "

<...> украшенная лентами оболочка неврозов, ведь человек, желая избежать страданий, всегда кружится на месте.

"Зачем держать при себе такого друга? — спрашивала она себя всё чаще. — Засем разрушать свою гармонию дисгармонией другого?"

"Если ты доведен до недостойного положения, спокойно уйди из жизни", — говорит Марк Аврелий. Но зачем дожидаться недостойного положения, если беспричинность вызвышает всякий поступок. И почему бы не умереть счастливым?

Каким бы юным вы ни были, вас всё равно можно съесть.

Квждый из нас независим и на диво одинок, так что мы испытываем одних за счет других.

Единственный недостаток русской рулетки состоит в том, что она оставляет на волю случая решение, которое следовало бы принимать более сознательно и всякий раз заново.

Иногда по вечерам оттуда доносился одинокий голос, высокий, словно раскатывающееся пенье серафима. Он мог подниматься и подниматься, словно штурмуя небеса, и вновь опускаться проникновенными спиралями, плавными завитками, которые казались какими-то плотскими. У голоса был ещё и запах – безрадостный аромат заснеженных улочек, лабиринтообразных кварталов, серых и закрытых. То был голос скрипки.

- Знаешь, милая Гарпия, у тебя глаза цвета итальянских оливок - самых свежих, самых лучших, что можно отыскать на рынке. А ещё они цвета Рейна...

Тогда-то и началась четырёхлетняя ночь, историю которой так часто описывали: с новыми организмами, новым метаболизмом и неведомыми дотоле круговыми ритмами, порой даже с иным типом дыхания, тайным и сдержанным - для борьбы с удушьем.

То был особый холод, что проникал в мысли, сжимал в тисках душу, покрывал глаза синими стеклами, впускал в сердце лебединое безразличие.

Фразы Ханны растворялись в отчаянии Мануэля — отчаянии, подпитываемом многовековыми бегствами, грабежами и убийствами. Он говорил себе, что его отчаяние — это награда древней мудрости, преемственности, что все это и составляет его наследство.

Она тосковала по прошлому, испытывала отвращение к настоящему и, казалось, даже не представляла, каким будет грядущее.

Ее называли "странной войной", как будто война не бывала когда-нибудь странной.

Но если когда-либо совершалось беспричинное убийство, в нем все же было больше изящества, ведь четкая мотивация предполагает, увы, заурядность.