Цитаты из книги Юность

Волны кидались на берег, будто свирепые звери.

— Обычно я о подобных вещах не говорю, но в тебе есть нечто такое, отчего я смелею. — Это свойство ироничных девушек, знаю из опыта. Это есть личный опыт. Людям так надоедает ирония, что они на всё готовы, лишь бы её прекратить. С тех пор как я взяла её на вооружение, я столько признаний выслушала.

Какие же люди мелочные, выискивают слабое место и цепляются к нему, а общей картины не видят, при том что мы, люди, приходим на землю совсем ненадолго и живём среди волшебства, среди травы и деревьев, барсуков и кошек, рыб и морей, под звёздным небом и вдруг злимся из-за порванной струны? Треснувшей барабанной палочки? Грёбаного постельного белья, которое нам никак не вернут? Да что за ерунда, что с вами не так?

Во мне существовал лишь один мир, а значит, и писать надо о нём.

— Ты что, сразу после еды плавать собираешься? — спросил он. — У меня на ужин рыба, — сказал я, — а рыба и сама плавает.

Казалось, будто это не детские воспоминания вторглись в современную мне действительность, а наоборот – будто я нахожусь в собственном детстве, а моё настоящее пытается туда вторгнуться.

Письмо – это праздник, а значит, и читать его надо, тщательно подготовившись. В чашке – кофе, на проигрывателе – пластинка.

Но это материальные ценности, это всего лишь вещи, а музыка – нечто совсем иное. Духовная ценность! И как раз её нам в действительности и надо, и важно помнить об этом. Все ставят во главу угла вещи. Всем хочется новую куртку, и новую обувь, и новую машину, и новый дом, и новый фургон для кемпинга, и новую дачу, и новую лодку. А мне нет. Я покупаю книги и пластинки, потому что благодаря им мы познаём суть, узнаём, что значит быть человеком. Понимаешь?

Хорошо, когда есть, куда сбежать от темноты.

Жизнь продолжалась, как и прежде, с небольшими отклонениями в ту или иную сторону, со всеми непредсказуемыми событиями, наполняющими любую жизнь, одни из которых ведут к запертой двери или в пустую комнату, а другие разворачиваются во всю свою мощь лишь много лет спустя.

О, этот тусклый свет в вечерних автобусах и приглушённые звуки. Всего несколько пассажиров, погружённых в собственный мир. Плывущий мимо за окном тёмный пейзаж. Гул двигателя. Когда сидишь там и думаешь о самом прекрасном, о самом дорогом и хочешь лишь сидеть там, вне этого мира, на пути из одного места в другое, – разве не в такие моменты ты присутствуешь в мире по-настоящему? Разве не тогда проникаешься им по-настоящему?

Она почти всё время смеялась, а когда не смеялась, то смех прятался в её голосе.

Каждый раз, думая об этом – а случалось такое нередко, по несколько раз в час, – я чувствовал, как на меня опускается тяжёлая темнота, непроглядная безнадёжность, которая порой тотчас же уплывала, как туча мимо солнца, а иногда сковывала меня надолго, но независимо от того, какую форму принимала эта безнадёжность, избежать её я не мог – столько с ней было связано сомнений и мук.

В музыке нет смысла, нет значения, нет личности, а есть лишь голоса, и каждый – со своими отчётливыми особенностями, как будто каждая эта особенность в своём чистейшем виде, без тела, без личности, да, как бы образует личность без лица; и на каждой пластинке было бесчисленное множество таких отпечатков из другого мира, который открывается, когда ставишь пластинку на проигрыватель. Я так и не уразумел, что меня наполняет, когда меня наполняет музыка, знал только, что мне всегда этого хотелось.

Я танцевал, захлёбываясь от радости и желая лишь, чтобы это продолжалось подольше, чтобы гитарное соло не умолкало, самолёт не приземлялся, солнце никогда не садилось, жизнь не заканчивалась.

Музыка была связана почти с каждым моим действием, у меня не имелось ни одной пластинки, не наполненной воспоминаниями. Я ставил их, и по комнате, словно пар от чашки с горячим кофе, ползли воспоминания о событиях последних пяти лет, но принимая форму не мыслей и рассуждений, а настроений, откровений, состояний. Одни общие, другие конкретные. Если воспоминания – поклажа на прицепе моей жизни, то музыка – верёвки, связывающие эту поклажу и не дающие ей развалиться.

Чувствами управлять невозможно, они такие, какие есть.

На солнце горные склоны были ярко-зелёными. Море – тёмно-синим. Что-то в освещении и, возможно, холодок в воздухе, точно притаившийся под теплом и свойственный августу, пробуждали воспоминания обо всех тех годах, когда я сам возвращался после каникул в школу; то волнение, то предвкушение – возможно, в этом году случится что-нибудь потрясающее?