Цитаты из книги Лепестки

Замухрышка захрипела, завращала глазами. Они расширились от усилия, и она увидела розовое полукружье комнаты. Лицо помощницы, разрезанное поперек лба вздувшейся от злобы веной; ухмыляющееся лицо кухарки и ее жирные щеки, похожие на собачьи брыли. Она моргнула, и картинка передвинулась во времени вперед. Словно из жизни выхватили несколько секунд.

Она чувствовала упадок сил. Не как тяжесть, прибивающую к земле, а как неустанное давление отовсюду разом. И если отбросить чувство усталости, то тяжесть эта хватает сердце. И давит; смотрит в глаза и давит. Даже видя во взгляде человеческое, не животное; оно настолько чуждо, что может продолжать давить, осознавая перед собой человеческое существо.

- Посмотри нам в глаза Замухрышка честно попыталась, но нашла только влажные говорящие рты - жующие и выплевывающие слова. Как будто вся их ценность на вес жратвы, которую они могли по положению своему изводить без меры. И эта - черная - несправедливость пошла пятнами на белоснежном фартуке главной. Как горящая фотокарточка он оплавлялся в ее глазах и усыхал, превращаясь в серую тряпку, объявшую необъятное тело. Не своим голосом Замухрышка промычала: - Довольно!

Толстые щеки заметно подрагивали - то ли от гнева, то ли дожевывая предыдущую такую же выскочку. Она двинулась в сторону Замухрышки, застив пространство кухни своим белым передником - особой гордостью, отличительным знаком. Его белизна выдавила из Замухрышки последние остатки правоты. И она согнулась, сама не зная, в чем передник решил ее обвинить.

Замухрышка почувствовала, как в груди лениво поворачивается страх. Страх перед ночью и тьмой, который не вытравить никаким одиночеством. Чего говорить о маленьком заплутавшем человечке, спящем, кушающем и справляющим нужду под неусыпным взором таких же заблудших доходяг.

Уложенные ими дорожки превратились в границы. Дальше простирались владения тьмы. Прорезаемая бойницами и оконцами, она поднималась сначала сквозь арки павильона, а дальше уходила ввысь отвесными стенами и неясными очертаниями башен. Световые пятна казались зубами, а павильон - захлопнутой пастью. Тварь приложилась к земле и пожирала ее могучими челюстями. Но была не прочь закусить и человечинкой. А вместо того, чтобы убраться из этого места прочь, девушки поднырнули под своды.

Сон блуждал у самой поверхности. Сознанию никак не удавалось найти щель, чтобы в нее провалиться. Похожее на собаку, ищущую, куда примоститься, оно садилось и вскакивало. И следом за ним крутилась на тюфяке ее голова. И руки метались следом.

Оказавшись перед обрывом, Замухрышка оторопела. За все время в горах она так и не привыкла к ощущению, когда пропасть каждый раз разверзается перед ногами будто самый первый и страшный раз. Ощущение зачаровывает, манит, нашептывает. Малюсенький шаг и… Она перевернула ведро и наблюдала, как со стуком разлетаются друг от друга камни, не желая иметь ничего общего в эйфории полета. И только эхо, поднимавшееся ото дна, подсказало, что упокоение они отыскали снова в родстве.

- Вся соль - в чистоте помысла, - заученно твердила она. Замухрышка стояла на четвереньках и рыла землю. За монотонными движениями ее рук не таилось никакой мысли. Единственная - не мысль даже, а кровяной инстинкт - не распахать пальцы. Садовый инструмент гнил под замком и потому выбирать камни приходилось напополам железной лопаткой и заржавленной от тяжелой работы рукой. Тут и кисть себе срежешь - не сразу разберешься.

Замухрышка взглянула на Фиалку и наконец увидела ее истинное лицо. Чуть опустив голову, та смотрела исподлобья. И из ее глаз сочилась тьма, обрамленная золотом украденного медальона. Ее губы скривились от злости. И единственное, что удерживало ее от броска вперед - ноготь, который она обкусывала, хоть как-то успокаивая взбеленившийся норов. - Убери. Сейчас же! - прошипела она.

- Так как тебя зовут? - вновь вступила та. Девушка замешкалась, прежде чем назвать свое имя. Но послушница и слушать не захотела. - Нет-нет-нет. Не утруждай себя и нас, - она нажимала на слова, играя на публику. - Ты сейчас не на многое потянешь. Смерила с ног до головы. - Пока что будешь Замухрышкой.

Натаскавшись камней под хмурым приглядом Хозяина и его парней, она падала пластом на полу кухни. Там ее каждый вечер дожидался измотанный собственным долголетием тюфяк. Лучшая постель для очистки голов от непрошенных мыслей. И лучший уравнитель.

Чем неотвратимее он надвигался, тем легче ей становилось. Вот она уже не смогла заставить глаза опуститься и подняла их прямо на мужчину. Чувствовала кислый запах пота, доносившийся от него. Видела в его глазах грусть. Нехорошую - ту, что возникает в глазах мужчин, когда внешняя им сила заставляет засучить рукава и сжать кулаки. Видела скулы, ходившие от угла к углу в поисках оправдания тому, что сейчас выйдет. И в этот самый - последний - момент Хозяин натянул невидимый поводок.

Заступившие им путь врата отделяли горный остров. Кусок искореженной и оплавленной ветрами суши плавал в молоке тумана, который та, молодая девушка, не успевшая еще постареть на этот подъем, по глупости приняла за облачко. А теперь боялась даже помыслить, какие твари лакают его. Обшаривают белесыми незрячими глазами крутые берега в надежде отыскать беглеца или сделать таковым любую заблудшую душу. А иные стрекочут и изрыгают молнии, барахтаясь и резвясь на глубине. Девушка рухнула на колени.

Стоило отряду подобраться к воротам поближе, она переменилась во мнении. Не рукотворность замшелых стен и просевших ворот, но материализованное отсечение одного мира от другого заставило мозги сжаться в черепной коробке. И обсасывать одну единственную мысль, которую, как кость со стола, туда заронил неуклюжий хозяин. Отсюда нет хода

Девушка тяжело подняла ресницы. Поднявшийся ветер хлестанул по глазам. И она почувствовала, как глаза словно затягиваются вторым веком. Проклятущая гадюка, что сидела в ней, снова подняла голову. Девушка повела плечами, как будто резко похолодало. Или это холодная кровь не позволяла ей согреться. Неблагодарная. Неблагодарная. Неблагодарная.